Гринвуд: танцуй со мной или запрещённый прием - Ана Тихая

11

Ева

Шум аплодисментов или фальшивый треск затихающего динамика — неважно, чем заканчивалась репетиция: как только музыка замолкала, в зале наступала звенящая тишина. И в этой тишине, словно назойливая старая кинопленка, против воли снова и снова прокручивались кадры той ночи на льду.

Тяжелое, горячее дыхание Райана. Его руки, слишком уверенно сжавшие мою талию. И этот несостоявшийся поцелуй, который повис в воздухе, оставив после себя лишь гулкую пустоту и кучу вопросов без ответов.

Я мысленно давала себе сокрушительный подзатыльник. Какая глупость! Я сама позволила ему заглянуть себе под броню, увидеть мою уязвимость и узнать про проклятое прошлое в парном катании. Теперь Райан Гринвуд знал мое «слабое место», и эта мысль бесила куда сильнее, чем само поражение в пари. Единственным утешением оставалось то, что трек мне удалось отстоять.

— Еще раз! С пятой позиции! Собрались, не спать! — рявкнула я, смахивая тыльной стороной ладони липкий пот со лба.

Плечи горели, ноги наливались свинцом, но мне нужно было выбить эту дурь из головы кинетической энергией.

Музыка загремела снова, но уже через пару секунд репетиционный зал прорезал резкий, почти ультразвуковой вскрик. Звук оборвался — кто-то в панике ткнул на паузу.

Майя — одна из моих лучших, самых пластичных танцовщиц — уже скорчилась на глянцевом паркете, судорожно прижимая согнутое колено к груди. Ее лицо мгновенно побледнело. Она просто не рассчитала амплитуду при резком, рваном переходе из жесткого, агрессивного хип-хопа в глубокий, затяжной прогиб стрип-пластики. Сустав не выдержал.

Спортивный доктор академии, прибывший через пять минут, вынес вердикт с привычной врачебной сухостью — быстро и безжалостно:

— Растяжение связок. Причем серьезное. Минимум две недели абсолютного покоя. Никаких танцев, Майя. Даже не думай вставать на эту ногу.

Майя тихо завыла, закрыв лицо руками. А я стояла чуть в отдалении, скрестив руки на груди, и чувствовала, как во мне закипает глухая, разрушительная ярость. Бешенство от нелепости ситуации мешалось с липким отчаянием. Замены нет. Резерв пуст. Переделывать рисунок танца, ломать геометрию за два дня до выхода на лед — это не просто риск, это чистое самоубийство. Весь синхрон, на котором дерзко строилась вся концепция «Кобры», только что рассыпался перед моими ногами как карточный домик от легкого сквозняка.

— Ева, что нам делать? — Лили подошла ко мне практически вплотную, ее голос дрожал от нескрываемой тревоги. — Мы не можем выступать впятером, ты же понимаешь? Симметрия просто пропадет, дыра в центре будет резать глаз.

Я молчала. Мой взгляд был прикован к пустой, сиротливой позиции в самом центре зала.

Вдруг кожа на затылке покрылась мурашками. Я ощутила физическое прикосновение чужого, слишком тяжелого взгляда. Медленно, не меняя позы, я повернула голову и подняла глаза на балкон, возвышавшийся над тренировочным залом.

Там стоял Райан. Вся хоккейная команда, видимо, только что закончив свою тяжелую тренировку на основном льду, притащилась «понаблюдать» за девчонками. Гринвуд возвышался над перилами, опершись на них широкими плечами. На его лице не было привычной ядовитой насмешки или вальяжного превосходства — только пристальный, въедливый, изучающий интерес. Он ждал, как я сломаюсь. Он смотрел, как рушится мой мир.

Внутри меня будто щелкнул тумблер. Отчаянный страх сгорел, уступив место чистой, концентрированной гордыне.

— Выступать буду я, — чеканно, вычерчивая каждое слово, произнесла я. Мой голос прозвучал в затихшем зале как выстрел. И я не свела глаз с Райана ни на миллисекунду.

Зал синхронно ахнул. Девчонки переглянулись в полном шоке. Я никогда не планировала выходить на лед в качестве исполнительницы в этом проекте — я была мозгом, холодным стратегом и режиссером, который дергает за нити из тени. Но сейчас у меня не оставили выбора.

— Ева, ты серьезно?! — Майя, которую уже усадили на скамью и приложили хладагент к колену, виновато и испуганно уставилась на меня. — Но ты же должна контролировать весь процесс со стороны! Кто будет следить за светом, за рисунком?

— Со стороны я буду контролировать вас своим присутствием внутри, — отрезала я, наконец оторвав взгляд от балкона и переведя его на команду. Мой голос звучал как сталь. — Если я выйду на лед сама, уровень сложности программы возрастет вдвое. Мы добавим ту самую жесткую связку из вога, которую вы так боялись делать и вычеркнули из черновиков. Раз я в деле — пощады от меня не ждите. Включайте трек. Сначала!

Райан

Видеть её в бешенстве было отдельным удовольствием. Но когда Майя упала, я почувствовал, как внутри что-то екнуло. Я знал, сколько сил Новак вложила в этот проект.

Когда она объявила, что сама выйдет на лед, Маркус рядом со мной присвистнул:

— Черт, Кэп, кажется, матч будет только фоном. Если она выдаст то же самое, что ты описывал после вашей «секретной тренировки», трибуны сойдут с ума.

Я не ответил. Я смотрел, как Ева скидывает олимпийку, оставаясь в одном спортивном топе. Она встала в центр, и её движения приобрели новую, личную ярость. Она больше не просто учила — она проживала этот танец.

Я понимал одно: её выход на лед — это вызов мне. Она хочет показать, что ей не нужна поддержка, не нужен партнер, и уж тем более ей не нужен Райан Гринвуд.

Но глядя на то, как она выгибается в волне, заставляя своих девочек следовать за каждым микродвижением её тела, я понял: этот матч станет либо нашим общим триумфом, либо самым громким скандалом в истории Сент-Джуд. Потому что я не собирался просто смотреть на неё с с трибуны.

12

Ева

Усталость навалилась на меня бетонной плитой, как только я переступила порог комнаты в общежитии. Я чувствовала себя так, будто по мне проехался тот самый ледозаливочный комбайн, который только что полировал арену Сент-Джуд. Злость клокотала где-то в горле, мешая нормально дышать. Черт бы побрал этот контракт! Ректор нанимала меня как постановщика, как мозг этого шоу, а не как марионетку, которая должна затыкать дыры в составе.

Я не планировала выходить на лед. Совсем.

Но Майя со своим растяжением выбила почву у меня из-под ног. Замены нет, времени на переделки — тоже. И теперь мне, человеку, который привык контролировать всё из режиссерского кресла, придется самой стать мишенью для сотен глаз. Включая его глаза.

Я со стоном рухнула на кровать, даже не потрудившись скинуть кроссовки. Стены общаги давили, а воображение услужливо подсовывало картинки