Врачебные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

— Ох, прошу прощения, сударыни, — проговорил он, слегка кланяясь. — Я хотел зайти к вам, Надежда Прокофьевна, а увидел, что дверь открыта...

Софьюшка всплеснула руками, покраснев ещё гуще:

— Ой, простите, это ведь я забыла прикрыть дверь!

— Ничего, ничего, Александр Ефимович, — улыбнулась я, жестом приглашая его войти. — Вы проходите, проходите. Я всегда рада вас видеть.

Он шагнул в комнату, держа в руках небольшую корзинку с фруктами — видимо, принёс в дорогу, — и, остановившись у порога, произнёс с той теплотой, что всегда отличала его:

— Я всего лишь хотел пожелать вам счастливого пути. Вы ведь скоро уже уезжаете, покидаете нас...

— Да, конечно, — кивнула я, чувствуя лёгкую грусть при этих словах. — Благодарю вас от всей души.

Софьюшка, всё ещё смущённая, добавила, улыбаясь сквозь лёгкие слёзы:

— Надежда, ты ведь будешь писать нам часто-часто, правда?

— Конечно, — ответила я, обнимая её взглядом. — Я обязательно буду вам писать. И всё-всё вам буду рассказывать. О Петербурге, о работе, о каждом дне.

Они переглянулись — Голубев и Софья, — и он, слегка поклонившись, сказал:

— Ну что ж, не будем мешать Надежде Прокофьевне. Оставим вас, чтоб вы смогли собраться.

Они вышли, тихо закрыв за собой дверь, а я осталась одна посреди комнаты, окружённая разложенными вещами. Снег за окном падал всё гуще, укутывая Цюрих белым покрывалом, а в груди моей горел ровный, неугасимый огонь. Я продолжила укладывать вещи, чувствуя, как каждый свёрток, каждая книга приближает меня к новой главе — к той, где я, Надежда Прокофьевна Суслова, стану наконец собой. Не тенью прошлого, а творцом будущего.

————

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в литмоба

"Доктор-попаданка. Второй сезон"!

Все книги нашего замечательного литмоба здесь

https:// /shrt/GsPc

Глава 9

Поезд уже стоял у платформы, тяжело дыша паром и угольной гарью, точно живое существо, готовое сорваться с места и унести меня прочь от цюрихской зимы, от всего, что здесь оставалось. Я сидела у окна в тесном купе второго класса, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как последние снежинки кружат в воздухе. Гудок раздался — протяжный, низкий, и колёса едва заметно вздрогнули, сходя с тормозов.

На перроне, прямо напротив моего окна, стояли они: Софьюшка, закутанная в тёплую шаль, с покрасневшими от холода и слёз щёками, и рядом Александр Ефимович Голубев, прямой, как всегда, в своём тёмном пальто, с непокрытой головой, несмотря на мороз. Он держал её под руку — бережно, по-братски, — и оба они смотрели на меня так, будто пытались запечатлеть каждую черту моего лица. Эрисмана не было. Я знала, что не придёт, и в глубине души почувствовала тихое облегчение: так лучше, для всех. Пусть не будет лишних слов, лишних взглядов, которые могли бы снова разбудить то, что я уже решила похоронить.

— Надин! — крикнула Софья, приподнимаясь на цыпочки и махая рукой так отчаянно, будто боялась, что я не услышу. — Пиши! Обещай! Пиши каждый день!

Я опустила стекло, впустив в купе морозный воздух и запах железа, и крикнула в ответ:

— Обещаю, Софьюшка! И ты тоже! Береги себя! Александр Ефимович, спасибо вам за всё! Никогда не забуду!

Голубев лишь сдержанно кивнул. Поезд тронулся — сначала медленно, с лёгким толчком, потом всё увереннее, и колёса застучали по рельсам, набирая ход. Я продолжала махать, пока перрон не начал уплывать назад, пока лица их не стали маленькими светлыми пятнами в серой пелене снега и пара.

Я смотрела, как проносится мимо платформа, и вдруг — на долю секунды, на одно биение сердца — увидела его. Фридрих стоял чуть в стороне, у самого края, где перрон переходил в насыпь. Наши взгляды встретились — всего на мгновение. Он не махал, не кричал. Просто стоял и смотрел. А потом поезд рванул сильнее, и фигура его исчезла, растворившись в белой дымке. Сердце моё сжалось на миг, но я не позволила боли разрастись. Так лучше, повторила я про себя. Так будет лучше для нас обоих.

Закрыла окно и только тогда позволила себе глубоко вздохнуть. Поезд набирал скорость, и Цюрих, с его башнями, рекой и снежными крышами, начал таять за стеклом, словно сон, от которого просыпаешься с лёгкой грустью, но и вместе с тем с облегчением. Я знала: здесь, в этом городе, я поставила точку на своей личной жизни. Ни обещаний, ни надежд, ни будущих «а вдруг». Только дорога вперёд — в Петербург, к сестре, к делу, которое теперь стало моей единственной страстью.

Поезд мчался, и за окном мелькали заснеженные поля, тёмные леса, редкие огоньки деревень. Вагон слегка покачивался, убаюкивая, но сон не шёл. Я думала о Полине — о своей старшей сестре Аполлинарии, которую не видела уже несколько лет. Она писала мне редко, но каждое письмо дышало той же неукротимой энергией, что и всегда: салон, споры, люди, идеи.

«Я познакомлю тебя с одним необычайным человеком, — вспомнила я строки из последнего письма, — настоящим гением».

Кто же он, этот гений? Писатель? Мыслитель? Поэт?

В окружении Полины всегда кипела жизнь — радикальная, страстная, полная надежд на перемены. Мне не терпелось оказаться там, в Петербурге, в этом вихре, где я наконец смогу не просто учиться, а действовать. Начать практику, бороться за право женщин лечить, применять то, что знала из своей прежней жизни, — знания, которые здесь, в этом веке, могли спасти тысячи.

Я закрыла глаза, и воспоминания, которые я так старательно отгоняла всё это время, нахлынули сами собой, точно волна, прорвавшая плотину. В той, прошлой жизни, где я была просто Надей — акушером-хирургом с сорокалетним стажем, — тоже когда-то был мужчина. Мы встретились случайно, в одну из тех ночей, когда судьба любит устраивать свои жестокие шутки.

Я возвращалась с ночной смены, усталая, но довольная: тяжёлые роды закончились благополучно, мать и ребёнок были живы. На пустынной дороге, освещённой только фарами моей старенькой машины, я увидела аварию — мотоцикл врезался в грузовик, водитель мотоцикла лежал без сознания в луже крови. Я остановилась, не раздумывая. Сердце его едва билось, переломы, внутреннее кровотечение — всё было против него. Но я сделала невозможное: остановила кровь, стабилизировала, дождалась «скорой». Он выжил. И посмотрел на меня так, будто я была единственным светом в его мире.

Мы поженились через полгода. Он был моложе, художник, полный мечтаний и благодарности.

«Ты спасла мне жизнь, — говорил он, обнимая