Трансильвания - Оксана Пелевина

и направилась к кровати. В эту минуту где-то за окном раздался пробирающий до костей женский… смех? Прислушавшись, девушки переглянулись и замерли. Талиша почувствовала, как ее тело оцепенело. Дыхание сделалось тише, реже. С Каталины же слетела былая спесь и решимость, а на лице отразился страх. Осознание приходило медленно. Звук за окном не напоминал о веселье, не был сопровождением бурной радости. То было чистое безумие. Отчаянное, бесконтрольное сумасшествие. Дикое, яростное, а оттого ужасно пугающее.

«Человека от животного отличает умение смеяться…» – вспомнила Каталина слова древнего философа. И тотчас опровергла их. Сложно было поверить, что звук, доносившийся с улицы, был порождением человеческого голоса.

Пересилив себя, девушки взглянули на окно и моментально пожалели об этом. Там, за мутным стеклом, мелькнула чья-то неясная тень.

– Там кто-то есть, – едва слышно простонала Талия.

Затаив дыхание, Каталина сама собой вспоминала страшные истории, что часто слышала на званых вечерах, будучи ребенком. Вера сестры в вампиров и других жутких существ уже не казалась ей чем-то глупым. Страх постепенно проникал под кожу, заставляя холодеть кровь. Но, вопреки всему, Каталина не отвернулась. Ее взгляд, как и прежде, был прикован к окну. Шаг. Неуверенный, почти бесшумный. Второй, затем третий. Поднявшись на цыпочки, девушка медленно продвигалась вперед, всматриваясь в тени за окном.

– Не подходи к нему, Катиш… – просила сестра.

По ту сторону стекла царила неизвестность. Непроглядная тьма, окутавшая деревню, стирала очертания чужих домов. И лишь нечеткая, едва заметная тень, плавно скользила вдоль стены. Набравшись смелости, Каталина подобралась к окну совсем близко. Прищурилась. Наклонившись вперед, коснулась лбом холодного стекла.

«Что же там происходит?»

И вдруг за окном выросла чья-то фигура. А на пыльном стекле холодным отпечатком проявилась ладонь с длинными тонкими пальцами.

– Ах! – Каталина немедленно отпрянула назад, едва не врезавшись спиной в Талию. Но не обернулась, не в силах отвести испуганного взгляда от нечто, что безмолвно наблюдало за ними с обратной стороны. Дыхание почти остановилось. Девушки боялись, что любой шорох, любое движение выдаст их. Измученная страхом фантазия рисовала картины тревожного будущего. А тень все неподвижно стояла за окном. Не выдержав этой пытки, Каталина продолжила отступать, потянув за собой дрожащую сестру. Упершись спинами в стену, сестры обнялись и опустились на пол. Талия зажмурилась и безмолвно зашептала известную ей молитву. Каталина опустила взгляд в пол, стараясь сосредоточиться на неровных гнилых досках под ногами. Девушки уже не видели, как по ту сторону окна в непроглядной темноте мелькнули глаза, горящие холодным мертвым светом.

Громкий крик петуха ознаменовал наступление утра. Смотря в одну точку на стене, Каталина медленно хлопала уставшими глазами. Рядом с ней, положив голову ей на плечо, дремала Талия. Минувшая ночь измотала их сильнее, чем любой из самых активных дней. Вдруг кто-то громко постучал в дверь.

– Ах! – вздрогнув, Талия открыла глаза.

– Папа, ну наконец-то, – недовольно проворчала Каталина. И, поднявшись на ноги, добрела до двери. Ей едва хватило сил справиться с тяжелым засовом. Потянув на себя ручку, она широко распахнула дверь и тотчас отпрыгнула назад, прикрывая руками ночное платье. На пороге вместо отца стоял деревенский староста. Его потрепанный внешний вид и лицо, выражавшее вину и неуверенность, заставили девушку разволноваться.

– Где мой отец? Он уходил с вами.

– Госпожа, не знаю, как и сказать… – староста опустил глаза, неестественно сгорбившись. – Понимаете, дороги у нас опасные, неровные… Ночи темные. Господин Петер так спешил, хотел не допустить греха.

– Говорите прямо, я не понимаю вас! Где отец? – Каталина начинала злиться. Из-за ее плеча осторожно выглядывала Талия.

– Катиш, что происходит?

– Господин не справился с лошадью. Припустил слишком скоро по незнакомой тропе… Конь угодил в яму, подвернул ногу, и господин Петер упал, свернув себе шею. Простите меня за дурные вести, – продолжая топтаться на пороге, Драгош не знал, куда деть взгляд. Каталина расслышала каждое его слово, но никак не могла понять, почему этот мужчина рассказывает ей небылицы. Она была уверена: с минуты на минуту вернется отец и заставит этого проходимца извиниться за свои ужасные речи. Время шло, но Петер не появлялся. А за спиной, теряя равновесие и будто задыхаясь, всхлипывала сестра.

– Папа… Катиш, – тихо бормотала Талия. – Он ведь не… он… он…

Паника, душная и мучительная, постепенно начинала захватывать женский разум. Колени затряслись, больно защемило сердце.

– Где мой отец? Вы можете позвать его? – хрипло выкрикнула Каталина.

– Госпожа, я же говорю… Мне бы знать, куда девать тело. Лето ведь, попортится быстро.

– Какое тело? Чье тело? Где мой отец? ГДЕ МОЙ ПАПА?! – до последнего борясь с осознанием непоправимого горя, Каталина вдруг закричала, что было сил.

– Я не верю вам! Не верю! Аааааа!

В одночасье голову острой стрелой пробила жуткая реальность. Девушка поняла, ее не обманывают. Петер Эстерхази действительно погиб этой ночью, сделав своих дочерей круглыми сиротами.

Следующие несколько суток прошли словно в тумане. И даже если бы девушки напрягли память, не сумели бы точно восстановить события тех дней.

Услышав о гибели отца, Талия рухнула в обморок. Несколько раз она приходила в себя, а после вновь лишалась сознания. Каталина же помнила лишь отдельные моменты – вспышки, что порой вырывали ее из болезненного забвения, наполненного слезами и громкими стенаниями. Кажется, она мельком увидела тело отца, лежащее в чьем-то холодном подвале. Помнила, как кто-то вызвался доставить в Дебрецен весть о гибели Петера. Затем из города прибыли две машины. Кажется, в одной из них приехал сам губернатор. Он усадил девушек в автомобиль, обещая самому позаботиться о доставке Петера в Дебрецен. А потом сестры очутились дома…

Глава 2

Не время для траура

Из дневника Каталины Эстерхази:

«Я не знаю, как пережила первые дни после гибели отца. Мир в тот момент для меня померк. Жизнь, казалось, закончилась. Чтобы не чувствовать боль, что разрывала на части, я была готова на любое безрассудство. И лишь мысли о том, что придется пережить моей сестре, если и меня вдруг не станет, останавливали меня от рокового шага…»

Сидя на краю кровати, Каталина безучастно смотрела на лежащее подле нее платье.

«Черное… Почему оно черное…»

Рядом, не зная, как подступиться к хозяйке, виновато стояла Тереза.

– Госпожа, вам пора одеваться. Похороны уже через час.

– Похороны… – тихо, без каких-либо эмоций повторила Каталина.

Долгие годы это неприятное слово, ставшее синонимом обреченности, было для девушки синонимом прощания с детством. Она повзрослела тогда, когда последняя горсть земли упала на могилу матери. А теперь