За него ответит она - Таша Эвер

— Доброе утро, — прошептал он.

— Доброе, — я улыбнулась.

Его рука привычно легла на моё бедро, скользнула выше, задирая рубашку. Шёлковая пижама нежно-персикового цвета — я купила её в ЦУМе за одиннадцать тысяч рублей, когда поняла, что в нашей постели стало слишком скучно, и хотела добавить хоть каплю страсти. Андрей тогда заметил и сказал: «Красивая», — и поцеловал меня между лопаток. Это было частью нашего распорядка, такой же привычной, как утренний кофе. Он поцеловал меня в шею, потом в губы, и я ответила — без страсти, но с нежностью. Мы занимались любовью молча, без слов, без стонов, просто потому что так было всегда. Его руки были тёплыми, но без той лихорадочной горячности, которую я чувствовала с Мишелем. Его дыхание — ровное, спокойное, без той хрипоты, от которой у меня подкашивались колени. Он кончил, поцеловал меня в губы и сказал:

— Люблю тебя. Пойду варить кофе.

— Я скоро, — сказала я.

Он встал и ушёл на кухню, а я осталась лежать. Всё было хорошо. Всё было правильно. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где прячутся самые тёмные желания, я чувствовала, что мне этого мало. Что я хочу большего. Что я хочу, чтобы меня брали, а не просто любили. Я закрыла глаза на мгновение, и передо мной всплыло его лицо — Мишеля. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с золотистыми крапинками, которые я разглядела только при свете свечей. Его улыбка — чуть насмешливая, лицо с лёгкой небритостью, которая делала его похожим на пирата. Его голос, который шептал «Alexandrine» с таким акцентом, что у меня внутри всё переворачивалось. И я поняла, что утро прошло так же, как и все предыдущие, но я уже не была той женщиной, которая была счастлива просто от того, что её любят. Я стала той, кто ищет большего. И это пугало меня больше, чем ложь. Днём я сидела в своём офисе — небольшом кабинете, который я арендовала для встреч с клиентами, — и просматривала каталоги тканей для нового проекта, когда телефон завибрировал. Кабинет был маленьким, всего двенадцать квадратных метров, но я постаралась сделать его уютным: белые стены, светлая мебель из Икеи, фикус в углу и несколько дизайнерских журналов на кофейном столике. На моём столе стояла чашка с остывшим кофе — латте с овсяным молоком — и лежал телефон, который вдруг завибрировал. Я посмотрела на экран. Сообщение от Мишеля: «Alexandrine, ты сегодня прекрасно выглядишь. Я знаю это, хотя даже не вижу тебя. Просто потому что ты всегда прекрасна. Приезжай. Я соскучился. Мишель». Я улыбнулась и написала в ответ: «У меня встреча через два часа. Но до неё я могу заехать. Ненадолго. Только не корми меня — я не голодна. По крайней мере, не в гастрономическом смысле». «Я понял тебя, — пришёл ответ. — Жду. Дверь в кабинет открыта. Я один».

Я приехала в Le Château через двадцать минут на такси. Водитель всю дорогу рассказывал о своей дочери, которая поступила в театральное, и я кивала, не слушая. Я смотрела в окно на серый город, на мокрый асфальт, на прохожих, которые торопились по своим делам, и думала о том, что через несколько минут я буду в его кабинете, в его руках. Ресторан ещё не был открыт для посетителей, и Мишель ждал меня в своём кабинете. Он стоял у окна, когда я вошла, и обернулся с той самой улыбкой, которая каждый раз заставляла моё сердце биться быстрее.

— Alexandrine, — сказал он, подходя ко мне и беря моё лицо в ладони. — Я думал о тебе всё утро. Я не мог работать. Я не мог ни о чём думать, кроме тебя.

— Я тоже, — прошептала я.

Он поцеловал меня — и это было совсем не так, как утром с Андреем. В его поцелуе был голод, была страсть, была та самая искра, которую я не чувствовала уже много лет. Его губы были сухими и горячими, язык настойчивым, его руки уже расстёгивали мою блузку, а мои пальцы его рубашку — белую, накрахмаленную, пахнущую свежестью и его парфюмом. Chanel Bleu, я узнала его запах ещё в самолёте, когда он сидел рядом и пил шампанское. Через минуту мы оба были обнажены, и он прижал меня к своему рабочему столу и вошёл в меня — резко, глубоко, с тем самым напором, от которого у меня подкашивались колени. Я видела край его ноутбука, стопку бумаг с какими-то счетами, ручку Montblanc, которая стояла в стакане, — и думала о том, что он трахает меня прямо здесь, среди своих деловых документов. Мы трахались на его столе, на его диване, на полу его кабинета, и я кончала снова и снова, и каждый раз это был фейерверк — не рутина, не привычка, а взрыв. Мои колени были красными от ковра, спина — мокрой от пота, а на шее уже проступала лёгкая краснота от его щетины. Я знала, что вечером мне придётся придумывать оправдание для Андрея. Но сейчас мне было всё равно. Потом мы лежали на диване, переплетённые, и он гладил мои волосы, а я думала о том, что через час мне нужно быть на встрече с клиентом, и что моя блузка помята, и что я должна вернуться в свою обычную жизнь, где всё хорошо и правильно. Но сейчас, в этом кабинете, с этим мужчиной, я чувствовала себя живой. По-настоящему живой.

— Alexandrine, — прошептал он. — Я знаю, что ты должна идти. Но я хочу, чтобы ты знала: я считаю минуты до нашей следующей встречи.

— Я тоже, — сказала я. — Я тоже считаю, Мишель.

Я оделась, поправила макияж, поцеловала его на прощание и вышла из ресторана. В такси я смотрела в окно на серое октябрьское небо, на капли дождя, которые стекали по стеклу, и думала о том, что моя жизнь теперь разделена на две части: рутину — с Андреем, с домом, с утренним кофе и привычным сексом по расписанию, — и фейерверк — с Мишелем, с его руками, его губами, его голосом, который называл меня Alexandrine. Таксист включил радио, и оттуда лилась грустная французская песня — я узнала Édith Piaf, и у меня перехватило дыхание. Мишель любил её. Он говорил, что в её голосе — вся Франция, вся любовь и вся боль. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. И я