Сломанный пиксель - Элли Чэндлер

— Пусть звонит, — говорю маме, — потом перезвоню.

Через минуту хлопает входная дверь так резко, что стёкла в шкафу дребезжат. Тяжёлые шаги по коридору, отец что-то спрашивает встревоженным голосом, но ответа не разбираю. Портниха вздрагивает, поднимает голову от подола, встревоженно смотрит на маму. Дверь в комнату распахивается без стука — на пороге Артём, лицо белое, глаза красные, будто не спал всю ночь, рубашка мятая, будто он выбежал из дома в спешке, забыв даже переодеться.

— Где она? — почти рычит он, хотя видит меня прямо перед собой, стоящую на табуретке в платье с булавками по подолу.

— Артём, что случилось? — спрашиваю, слезая с табуретки неловко, портниха отшатывается в сторону, роняя катушку ниток на пол.

Он достаёт телефон трясущейся рукой, швыряет его на туалетный столик так резко, что крышка косметички отлетает в сторону, рассыпая тени по стеклу.

— Продажная тварь! — кричит он, голос срывается на визг. — Ты с моим другом в баре целовалась, да? Пока я работал, пока свадьбу планировал, ты с Антоном по барам моталась?

В голове секунду полная пустота, будто мозг отказывается складывать слова в осмысленную картину. Антон, бар, поцелуй — три слова, никак не соединяющиеся в единый образ, потому что ничего подобного никогда не происходило. Портниха тихо отступает к двери, бормочет что-то про перерыв, явно не желая оставаться свидетельницей семейной драмы, но никто не обращает на неё внимания.

— Какой бар, о чём ты вообще? — спрашиваю, инстинктивно прикрывая грудь руками, хотя платье полностью закрытое.

— Вот об этом! — Артём хватает телефон обратно, тычет экраном мне в лицо. — Смотри сама, раз забыла!

На экране застывший кадр — я на видео поднимаю голову, кто-то целует меня у барной стойки, лицо целующего размыто движением, но по силуэту, по стрижке узнаваем сразу. Антон. Смотрю на видео секунду, две, пытаясь понять происходящее, а мозг судорожно перебирает воспоминания — никогда не была с Антоном в баре, никогда не целовалась ни с кем, кроме Артёма, за последние два года точно. Пальцы дрожат, беру телефон из его руки, вглядываюсь пристальнее, замечаю странную рябь по краю кадра, лёгкий сбой в освещении на границе плеча — мелочь, ускользающая от глаз человека, охваченного яростью, но цепляющая моё внимание рабочим инстинктом дизайнера, привыкшего разбирать изображения на составные части.

— Это не я, — говорю тихо, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Артём, клянусь тебе, это монтаж какой-то, я никогда... смотри, вот тут край размытый, будто склеили два разных куска.

— Монтаж? — он смеётся коротко, зло, без единой капли веселья в голосе. — Ты меня совсем за дурака держишь? Там всё видно, лицо твоё, платье твоё, с корпоратива ещё! Ты серьёзно думаешь, я в это твоё «размытый край» поверю?

Мама роняет булавки, застывает у зеркала с открытым ртом, руки прижаты к груди, будто пытается физически удержать колотящееся сердце. Отец появляется в дверях, оценивает ситуацию мгновенно, взгляд перескакивает с моего заплаканного лица на телефон на столике, потом на Артёма, встаёт между нами плечом вперёд, физически загораживая меня от продолжающего надвигаться Артёма.

— Так, тихо все, — говорит отец твёрдым голосом, каким разговаривал когда-то с непокорными сослуживцами. — Артём, отойди на шаг и объясни спокойно, что происходит.

— Спокойно? — Артём почти визжит, тычет пальцем в сторону телефона на столике. — Ваша дочь мне изменяет с моим лучшим другом, а вы предлагаете спокойно поговорить?

Слёзы льются сами собой, горячие, обильные, размывают тушь по щекам, капают на белую ткань корсажа, оставляя тёмные пятна на месяцами выбираемом кружеве. Пытаюсь говорить, объяснить снова про монтаж, про то, что никогда не была в этом баре, но голос дрожит слишком сильно, слова застревают в горле комом, а руки трясутся так, что не могу даже указать на подозрительный участок видео повторно.

— Это видео, сука! — орёт Артём, обходя отца сбоку, тычет пальцем почти в моё лицо. — Там всё видно своими глазами! Ты правда думала, что я никогда не узнаю?

— Пап, помоги, — шепчу еле слышно, хватаясь за руку отца дрожащими пальцами, ища опору хоть в чём-то устойчивом посреди этого внезапного обрушения привычного мира.

Отец разворачивается резко, хватает Артёма за плечо крепкой хваткой, отталкивает назад к двери одним решительным движением. Годы военной службы чувствуются в этом жесте — не суетливая паника испуганного родственника, а холодный расчёт человека, привыкшего мгновенно оценивать угрозу и действовать без промедления.

— Хватит орать в моём доме, — говорит он тихо, но с такой сталью в голосе, что Артём на секунду замолкает. — Или уходишь по-хорошему прямо сейчас, или я вызываю милицию за нарушение порядка.

Артём вырывает плечо, отступает на шаг, но взгляд остаётся полным ненависти, направленной прямо на меня — не на отца, не на маму, застывшую у зеркала, только на меня одну, будто именно я сейчас превратилась в источник всей боли, скопившейся в нём за одну бессонную ночь просмотра чужого монтажа.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, поднимает с пола упавший телефон, разворачивается к двери. — Разберёмся. Ещё как разберёмся.

Хлопает дверью так же резко, как открывал, шаги удаляются по коридору, потом входная дверь, потом тишина, оглушительная после всего этого крика. Мама подбегает ко мне первой, обнимает осторожно, стараясь не смять платье, гладит по спине дрожащими руками, шепчет что-то успокаивающее, слов не разобрать сквозь собственные всхлипы. Портниха выглядывает из коридора, лицо испуганное, не решается зайти обратно, спрашивает тихо, продолжать ли работу или лучше приехать в другой день.

— Приезжайте завтра, пожалуйста, — говорит отец за меня, провожая женщину до двери извиняющимся тоном. — Извините за неловкость, семейные обстоятельства.

Отец возвращается в комнату, садится рядом на край кровати, молчит какое-то время, потом произносит тихо, без осуждения, только с усталой заботой в голосе:

— Разберёмся, дочка. Найдём, кто это сделал и зачем.

Стою посреди комнаты в свадебном платье, покрытая пятнами размытой туши, а телефон Артёма всё ещё лежит отпечатком в памяти — застывший кадр с чужим поцелуем, украденным откуда-то и вставленным в мою собственную жизнь без спроса.

Глава 8. Изгнание

Артём поворачивается в коридоре, будто спохватившись, что ушёл недостаточно эффектно, тычет пальцем в сторону комнаты через плечо отца. Пиджак съехал набок, галстук ослаблен