Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко

Дознаватель наконец выдохнул, вернулся за стол и вновь открыл папку.

— Я видел много женщин на допросах, Варвара Васильевна, — сказал он глухо. — Кто-то кричит. Кто-то падает в обморок. Кто-то торгуется. А вы… вы непоколебимы, как святая и праведная…

Я ничего не ответила.

Он поднял глаза.

— Хорошо. Пока вы отказываетесь говорить — мы не можем продвинуться дальше. Но знайте: я не враг вам. Просто хочу знать, что произошло на самом деле. И если вы не убийца, как уверяете… тогда помогите мне это доказать.

Молчание затянулось, а потом я выдохнула:

— Дайте мне лист и перо. Я напишу всё, что знаю, об обстоятельствах гибели моей сестры. Есть еще некоторые подозрения, которые я тоже изложу…

Громов кивнул.

Я склонила голову и снова уставилась на стол.

Но внутри себя ощутила удивительную уверенность. Правда действительно на моей стороне. И она восторжествует! Я чувствую это…

* * *

Я не знала, сколько времени прошло. Может, час, может, два. Тщательно записывала всё, что могла вспомнить о жизни Натальи, о последнем дне, когда её убили, и так далее.

Тяжело давалась работа пером. Всё-таки я к этому не так привыкла, как местные жители. Пальцы затекли, плечи ныли, но я боялась упустить хоть одну деталь. Да, я, конечно же, упомянула Елизавету и всё, что я знала о её манипуляциях с дурманами.

Громов сидел напротив и мрачно листал какую-то книгу. Временами он вставал, ходил по комнате, что-то чертил в своих бумагах, скрипел пером — и молчал.

Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Я вздрогнула. В комнату буквально влетел Александр. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, взгляд обжигающий. Он тяжело дышал, как будто бежал.

— Немедленно оставьте её в покое! — его голос был резко, но как-то надломлено. — Кто дал вам право её допрашивать?

Громов медленно поднялся со стула, прищурился и скрестил руки на груди.

— А вы кто такой, собственно? — процедил он. — Что вы себе позволяете? Это следственная комната. Посторонним сюда вход воспрещён!

— Я — Александр Борисов, её законный супруг, — отчеканил тот, подходя ближе. — И у меня есть официальное разрешение от министра внутренних дел. Вот, смотрите.

Он сунул руку в камзол и вытащил сложенный вчетверо документ, печать которого я разглядела даже с моего места.

— Здесь сказано, — продолжил Александр, уже более ровным, но всё ещё гневным голосом, — что я имею право быть её представителем, защитником. До вынесения обвинительного заключения она не может подвергаться психологическому давлению без моего присутствия. Вы нарушили процедуру.

Громов явно потерял часть своей уверенности. Он медленно взял бумагу, пробежал глазами по тексту, затем шумно выдохнул.

— Вы, конечно, ловко устроились, — буркнул он. — Значит, теперь мы и адвокатов в камеры пускаем?

— Я не адвокат, — Александр поднял голову. — Я человек, который пришёл защитить свою жену от ложных обвинений!

Он говорил негромко, но в голосе звучала нешуточная решимость.

— И ещё, — добавил он, — я добился, чтобы Варвару Васильевну перевели на первый этаж. В нормальные условия. Она не преступница. Пока не доказано обратное — она невиновна. И если кто-то посмеет обращаться с ней иначе, чем того требует закон, — поверьте, Громов, я подниму такой шум, что о вас забудут даже ближайшие родственники!

Я остолбенела. Это был не Александр, которого я знала раньше. Не тот ленивый, ироничный, порой раздражённый и вечно уставший мужчина. Передо мной стоял человек, способный бороться. Неуверенный, да. Взволнованный, безусловно. Но очень решительный…

Громов не ответил. Он вернул бумагу Александру с диким недовольством, кивнул с кривой миной и вышел из допросной, хлопнув дверью.

Только тогда Александр выдохнул, словно отпустив напряжение, и медленно подошёл ко мне. Я смотрела на него с недоверием, с удивлением, с каким-то необъяснимым трепетом.

— Как тебе это… — голос у меня сорвался, — удалось? Кто смог сделать тебя защитником?

Муж немного смутился, чуть отвёл взгляд, но потом посмотрел снова и… слегка улыбнулся. Его голос прозвучал уже гораздо мягче:

— Поднял старые связи, о которых уже и забыл. Друзья детства, оказывается, меня не забыли. Один из них помощник министра, а очень наслышана о тебе… — он запнулся и усмехнулся. — По сути, твоя слава сделала всё за меня…

Он говорил без патетики. Просто. Как человек, который понял что-то очень важное — и теперь не может иначе.

Я вдруг почувствовала, что тепло, недавно родившееся в сердце, усиливается. Я будто робко училась верить ему заново, хотя ходила по тонкому льду.

— Спасибо, — прошептала я. — Просто… спасибо, Саша…

Он вздрогнул от того, как я его назвала, но улыбка мужа стала шире. При этом она не утратила прежней печали, отчего наш обмен взглядами стал каким-то чрезмерно надрывным и волнующим…

Наконец, Александр кивнул.

— Ты не замерзла?

Только сейчас я заметила, что позади него лежит набитый чем-то мешок.

Не дождавшись ответа, муж начал вытаскивать оттуда очередное одеяло, а после и завернутые в тряпки горшочки с горячей едой.

— Ядвига передала, — объяснил муж. — Она очень переживает о тебе. А дети… — он замялся и немного смущенно опустил глаза. — Я в общем… ездил в твой приют… дети тоже тебя ждут, Варя…

Я встрепенулась и посмотрела на него изумленно. Он ездил в приют??? Неужели правда???

— И я тоже скучаю, — добавил Александр приглушенно после чего неожиданно покраснел.

Моему ошеломлению не было предела…

* * *

Меня перевели.

Не сказать, чтобы в роскошь, но, по крайней мере, я больше не чувствовала, как холод поднимается от каменного пола и вползает в позвоночник. Новое помещение находилось не в подвале, как основная темница, а на первом этаже. Комната всё равно запиралась — ключ щёлкал с той же сухой бесстрастностью, на окне стояли решётки, — но это всё-таки была комната. С настоящей кроватью. С матрасом. С одеялом. На окне — занавески в мелкий, потускневший от времени цветочек.

— Темница-люкс, — пробормотала я и невесело уставилась в потолок.

Даже потолок здесь был другим — деревянные балки, немного почерневшие от времени, но с узорами, будто кто-то когда-то вырезал их с любовью. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь окажусь в заточении и буду разглядывать потолок. Я, человек деятельный, привыкший к работе, к постоянному движению, к детям, к тревогам, к заботам, — теперь лежала вот так, без дела.

Бездействие оказалось хуже самой темницы. Мысли лезли в голову настырно, будто воры через чердак: и о детях, и о Зосе, и о Мироне, и, конечно, о Григории. Только я начала свою практику, только почувствовала,