Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

часу, едва улёгся шум и перестала бегать по этажам перепуганная дворня. Дом наполнила тишина, но не покойная, а зловещая, будто перед грозой, когда в воздухе искрит и потрескивает от невидимого напряжения.

— Заходи, Пётр Матвеич, — отозвался из-за двери усталый голос.

Евдокия Фёдоровна полулежала на кушетке у окна, лицо её было серым и измождённым, глаза лихорадочно блестели.

— Евдокия Фёдоровна, — он опустился рядом, взял её за руку, — не делайте этого! Остановитесь! Вы совершаете большую ошибку!

— И ты пришёл мне морализы читать? — Тормасова усмехнулась.

— Не губите девочек! — тихо попросил он. — Не ссылайте в монастырь. Отдайте Елену князю, а Лизе не спеша жениха сыщете, чтоб по сердцу…

— Нет у меня времени, Пётр Матвеич, чтоб не спеша — ты же знаешь, — вздохнула она помолчав.

— Знаю, оттого и прошу — не делайте этого. Чтоб после добром и любовью вас поминали.

— Я должна позаботиться о моих девочках. Пусть лучше поминают плохо, да живут хорошо…

— Ну и что хорошего ждёт Елену в монастыре? Разве ей хуже будет рядом с любимым мужем?

— Князь — сопливый пащенок, вертопрах, он не сделает её счастливой. Пройдёт лет десять, и начнёт он от неё гулять, как батюшка его, не тем будь помянут… Каково ей станется? Муж должен старше быть, чтоб набаловался уж сполна до свадьбы. Я с Еленой так решила… Пускай поживёт покамест в обители. Лизу сперва замуж отдам, чтобы слухов никаких… Графу скажу, что больна она. А уж как Лизу пристрою, поговорю с ним начистоту, может, он её и порченую возьмёт, больно уж она ему глянулась. Приданое побольше дам… Лишь бы брюхата не оказалась…

— Евдокия Фёдоровна, о чём вы?! Да неужто будет она счастлива, коли мало что мужа не любит, так ещё и он знает, что не девицу брал? Ведь попрекать станет, оскорблять, а то, может, и вовсе бить… Этакой судьбы вы для дочери ищете? Отдайте князю, напишите ему, он завтра же её под венец поведёт.

— А ежели не поведёт? Знаешь, как говорят? Чего девка не знает, то её красит… На что ему теперь, раз она и так уж всё ему дозволила, о чём честная девушка даже и помыслить не может? Что, коли князь её теперь и знать не захочет?.. Да и вообще, ужели стал бы порядочный человек пользоваться слабостью глупой девчонки?

— Вы несправедливы, сударыня. Князь — благородный юноша, он любит Елену. Просто они оба ещё очень молоды, кровь играет, вот и потеряли головы.

— Да ты-то откуда ведаешь? — Графиня устало вздохнула и закрыла глаза. — Всё, Пётр Матвеич, ступай… Мне отдохнуть надобно. Завтра день тяжёлый будет. Что-то дурно мне… Ступай…

Либерцев, понурив голову, вышел.

Когда всё окончательно стихло и погрузилось во тьму, Пётр Матвеевич, осторожно спустился по лестнице и вышел из дома. На конюшне оседлал коня и быстрой рысью выехал из усадьбы.

* * *

— Пётр Матвеевич? — Филипп с удивлением и тревогой смотрел на запорошённого снегом доктора. — Проходите.

Либерцев вслед за Филиппом вошёл в гостиную. Внезапно, поражённый страшной догадкой, Филипп резко обернулся:

— Что-то с Еленой? Что случилось? Она здорова?

Коротко и сухо Либерцев изложил события минувшего дня.

— Елена призналась матери, что она моя возлюбленная? — Филипп был изумлён. — Но отчего она не сказала правды?

— Какой правды, сударь? — не понял доктор.

— Елена мне венчанная жена. Мы тайно обвенчались минувшей осенью. Но, Пётр Матвеевич, почему вы мне это рассказали? Вы ведь тоже не одобряли наши чувства.

Либерцев тяжело вздохнул и словно бы весь поник:

— По двум причинам, — ответил он печально. — Во-первых, в отличие от Евдокии Фёдоровны, я верю, что вы сможете сделать Елену счастливой, во всяком случае, вы единственный, кому это под силу. А во-вторых… графиня очень больна. Ей осталось жить около полугода, может, чуть больше. Я не могу позволить ей совершить самую ужасную ошибку в жизни. Хочу, чтобы дочери вспоминали её добром, а не проклятиями. Я должен был это сделать… для неё.

* * *

От слёз лицо распухло, глаза превратились в щёлочки. Плакать Элен уже больше не могла — лишь вздыхала судорожно. Лиза сидела рядом, обняв её. Сама не плакала, только кусала бледные губы. Соня тоже приткнулась к Элен с другого боку, бледная до синевы и, казалось, вот-вот упадёт в обморок — матушка пригрозила высечь и отправить её на скотный двор, если выяснится, что Соня помогала Элен сообщаться с князем.

Так, обнявшись втроём, они и заснули.

Рано утром, ещё до рассвета, к крыльцу подали крытый возок. В окно Элен видела, как мужики грузили сундуки с вещами. Потом появилась фрау Шмулер. Кажется, ей не объяснили, что произошло — вид у гувернантки был растерянный. Она проводила Элен и Лизу в возок. Садясь в экипаж, Элен обернулась и увидела мать, стоявшую на крыльце. Лицо Евдокии Фёдоровны было землисто-серым. Казалось, она с трудом держится на ногах, тяжело опираясь на руку Петра Матвеевича. И Элен вдруг подумала, что матери только тридцать четыре года, а она смотрится старухой. Прислуга сгрудилась возле крыльца испуганной безмолвной кучкой, бабы крестились, мужики хмуро сдёрнули с голов шапки, точно покойника провожали. Где-то в толпе навзрыд плакала Соня.

Сёстры сели, следом в возок забралась фрау Шмулер, загикал кучер, погоняя лошадей, и повозка тронулась, набирая ход. За каретой ехало человек пять мужиков с ружьями — интересно, кого опасалась матушка, разбойников или князя?

Элен с тоской глядела на расплывчатые тени, проносившиеся за мутным слюдяным оконцем, и думала, что никогда ничего этого уж не увидит: ни дома, ни слуг, ни Петра Матвеевича, за ночь постаревшего лет на десять… Слёз больше не было, они сидели с Лизой обнявшись и молчали.

Сперва фрау пробовала читать им нотации, но вскоре поняла, что обычно вежливые и покладистые воспитанницы не обращают на неё внимания, и обиженно поджала губы, а после и вовсе заклевала носом.

Рассвело, унылый декабрьский день чуть осветил внутренности возка. Лиза молчала, не плакала, не упрекала, и от этого Элен было вовсе уж тошно, лучше б упрекала… Ведь не начни Элен прекословить матери, сделай вид, что покорилась её воле, и всё сталось бы по-другому: Филипп увёз бы её, а может, и Лизу тоже…

Теперь же всё пропало. Обе они окажутся в монастыре, и ни князь, ни Алексей Ладыженский так и не узнают, куда они делись…

— А помнишь, я тебе сон рассказывала? — Элен взглянула на сестру, та смотрела сквозь слюдяную дымку на унылые снежные дали. — Тот, что мне привиделся, когда Филипп раненый лежал? Ты тогда ещё сказала, что сны нечасто сбываются. Я ведь видела