Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

Кучер щёлкнул вожжами, и низкорослая резвая лошадка взяла с места неторопливой рысцой, сани, разгоняясь, легко заскользили по накатанной зимней дороге.

* * *

К дому князя Порецкого Алексей прискакал едва живой.

Заслышав дробный стук копыт, на крыльцо выбежали Филипп и Элен. Увидев княгиню, Алексей испытал такое облегчение, что закружилась голова, и всё поплыло перед глазами. И он не понял, почему бежит ему навстречу князь, почему Элен упала в снег на колени и прижимает руки к заплаканному лицу.

— Скорее! Она уехала в Торосово! Не дождалась! — Филипп буквально сдёрнул его с седла и затряс так, что едва не вытряхнул из тела душу. — Эй, кто там?! Коня, живо! Скорее, Алёшка! Она с полчаса назад уехала, быть может, ты ещё успеешь…

— Уехала? Но почему?! — Алексей был как в тумане.

Бешеное напряжение, сменившееся неимоверным облегчением при виде Элен, когда он понял, что князь поспел вовремя, спас Лизу, повергло его в состояние какого-то вялого оцепенения. Не желало включаться сознание, словно пришли в движение некие внутренние защитные силы, оберегающие рассудок от необратимых разрушений.

От конюшни уже бежал человек, ведя в поводу сильного, холёного коня. Алексей вскочил в седло и вонзил в бока шпоры. Жеребец дал такую свечку, что измученный безумной скачкой Алексей лишь каким-то чудом удержался в седле. Коротко, зло заржав, конь взял с места размашистым галопом.

Пустые сани попались ему навстречу у самого поворота на Торосово. Алексей пришпорил жеребца, хотя казалось, что скакать быстрее уже невозможно.

Через несколько минут он вылетел на широкую аллею, ведущую к господскому дому и в самом конце её, уже практически у крыльца, заметил Лизу.

— Лиза!!! — дико закричал он, и собственный голос гулким набатом ударил в голове, причиняя сильную боль. Будто во сне он увидел, как тёмная на фоне белого снега, фигурка остановилась и резко обернулась…

* * *

Лиза велела кучеру остановить у поворота на подъездную аллею.

— А как же вещи, барышня? — проговорил тот, выгружая в снег небольшой, но довольно тяжёлый сундучок.

— После кто-нибудь придёт и заберёт, — ответила она равнодушно.

— Прощения просим, барышня. — Кучер, сняв шапку, поклонился в пояс, развернул лошадей и запрыгнул в сани.

Лиза глядела на удаляющийся возок, борясь с желанием побежать следом. Наконец, сани скрылись за поворотом. С минуту она постояла, собираясь с силами. Надо идти…

Каждый шаг давался с таким трудом, точно к ногам были привязаны пудовые гири. Она медленно шла к дому, в котором родилась и выросла, а казалось — на эшафот.

Шум позади Лиза услышала, когда до крыльца оставалось десятка два шагов.

В диком нечеловеческом вопле, раздавшемся позади, она не узнала всегда негромкий и спокойный голос Алексея, но безумная надежда, вспыхнувшая внезапно и ослепительно, как молния на ночном небе, заставила обернуться.

Он нёсся бешеным галопом, с боков коня хлопьями падала пена, и казалось, что он тоже в снегу, как деревья, стоящие по обочь дороги.

Лиза замерла на мгновение, а потом бросилась бежать ему навстречу. Он резко натянул поводья, и конь, сердито заржав, встал на дыбы, замолотил в воздухе передними ногами. Алексей выпрыгнул из седла и побежал. Одеревеневшие от многочасовой скачки ноги слушались плохо, он упал, поднялся, снова упал…

Наконец, добежав до неё, схватил в охапку, сжал, причиняя боль, но даже не сознавая этого, и принялся целовать лицо, руки, волосы.

Лиза смеялась, обнимала его, а по щекам отчего-то катились слёзы.

* * *

Выехать в тот же день в Ригу, как рассчитывал, Алексею не удалось. Он так вымотался, что просто не в состоянии был снова сесть в седло. Кроме того, план Владимира по заметанию следов предполагал, что граф вместе с Данилой, который тоже к вечеру прискакал в Ожогино, поедут как раз в сторону Ревеля и Риги. И если не весь путь, то, во всяком случае, часть его он сможет проехать вместе с ними. Конечно, это медленнее, но зато безопаснее и проще. Решено было выехать завтра рано утром.

Поздно вечером, когда Филипп с Элен уехали в Добряницы, а Владимир ушёл к себе, Алексей проскользнул в комнату Лизы. Он знал, что она ждёт его.

Лиза стояла у окна. За те часы, что он нёсся от одной ямской заставы до другой, едва не загоняя лошадей, что-то сместилось у него в голове. Перед страхом навсегда потерять её отступили все сомнения и терзания, ушли условности и дань приличиям. Всё это показалось таким мелким и чепуховым, будто шелуха облетела, обнажив главное.

Они ещё не сказали друг другу ни слова о важном, но отчего-то слова оказались и не нужны. Алексей тронул её руки, провёл снизу вверх: покатый изгиб плеч, хрупкая шея. В ладонях оказалось её лицо. Он заглянул в глаза. Тёмные в полумраке, они смотрели напряжённо, не отпускали. В этом взгляде он ясно прочёл всё, что должно было случиться.

Он старался целовать её не торопясь, но сердце в груди неслось галопом, горяча и подгоняя его. Руки скользили, дюйм за дюймом отвоёвывая, освобождая из тафтяного плена атласную нежность кожи.

Отчего-то все прежние страхи отступили, не было и не могло быть никакого «а вдруг». Он чувствовал её, точно она была частью его самого, знал её мысли, знал, что она ощущает. Вот и слова не понадобились — он и так знал про неё всё. Лишь раз он оторвался от её губ:

— Ты меня любишь? Ты пойдёшь за меня?

Вместо ответа, она запустила пальцы ему в волосы, сжала затылок, и его накрыла тёмная, жаркая тяжёлая волна… Он подхватил её на руки и отнёс на постель.

Он ловил губами каждый её вздох. В ладони торопясь, часто-часто билось её сердце, и он коснулся его губами…

Потом он лежал рядом, чувствуя тепло её тела, то проводя ладонью по изгибу бедра, то трогая впадинку между ключиц, касаясь то плеча, то шеи, то волос, рассыпавшихся по подушке шелковистой густой волной. Он заглядывал ей в глаза, страшась увидеть в них неловкость или сожаление, но видел лишь тёмный опасный омут, в который хотелось вновь нырнуть, чтобы остаться в нём навсегда.

Слова были не нужны. Зачем? Как ему выразить словами всё то, что он чувствовал?.. Весь этот шквал восторга, нежности и боли…

— Ты моя… Только ты. Навсегда!

* * *

До московского тракта добрались все вместе, за поворотом остановились, стали прощаться.

— Я приеду к тебе тотчас, как ворочусь из Риги. — Алексей в последний раз поцеловал Лизу.

Он говорил ей