Холодное сердце - Нева Алтай

class="p1">Я подозрительно смотрю на эту нелепую чашку. Как правильно поступить, когда ты привязана к стулу, а похититель предлагает тебе напиток? Точно не пить его! Но любимые триллеры и криминальные романы научили меня: чтобы выжить при похищении, нужно наладить контакт. Скорее всего, подчинение — самая безопасная стратегия.

Я киваю.

Пока Бартоломью вытаскивает кляп, застрявший у меня во рту, я на секунду подумываю укусить его, но это ничего не даст.

— Чем вы меня укололи? — спрашиваю я, как только кляп убран.

— Обычным транквилизатором.

Я закусываю щеку изнутри. Всё во мне протестует против того, чтобы делиться сокровенным с этим безумцем, но теперь я беспокоюсь не только о себе.

— Я беременна. Мне нужно знать, что именно вы мне вкололи.

— О, поздравляю! Какие чудесные новости. Какой у вас срок? — На лице Бартоломью вспыхивает сияющая улыбка. Такая искренняя. Такая добрая. Такая отеческая.

По спине пробегает холодок.

— Точно не знаю. Я сделала тест прямо перед тем, как наткнулась на вас. То, что вы мне вкололи, навредит моему ребенку?

— Не о чем волноваться, моя дорогая Айрис. Седативное не вызовет никаких вредных побочных эффектов. — Он подносит чашку к моим губам. В ромашковом чае чувствуется легкая нотка теплой специи. Корица.

Сделав глоток, я отстраняюсь.

— Зачем вы это делаете?

Лицо Бартоломью вытягивается, и он испускает многострадальный вздох. Отставив чай на перевернутое ведро, он засовывает руки в карманы своих клетчатых брюк. Ссутулившись и подав плечи вперед, он уставился себе под ноги. Как бы странно это ни звучало, он и впрямь выглядит так, будто раскаивается.

— Знаете, это была моя крайняя мера. Я всё надеялся, что он одумается. Годы и годы попыток заставить его понять. Но некоторые люди упрямы до мозга костей. За десятилетия своей практики я никогда не встречал человека, способного на столь мощное отрицание, как он. Это практически форма искусства. Ваш муж и правда уникален.

Мои глаза округляются от шока. Это всё из-за Адриано?

— Видите ли, усвоенные модели поведения всегда труднее всего сломать. — Носком ботинка он пинает ветку через грязный пол. — Как и навязанные самому себе убеждения. Если дать им достаточно долго гноиться в определенных условиях, идеология затвердевает настолько, что превращается в непробиваемую догму. Даже не осознавая этого, человек поддается узкой, жесткой, категоричной структуре, можно сказать. Он не способен увидеть, что в жизни есть нечто большее, чем просто власть, влияние или деньги. Если это нельзя измерить или подсчитать, другие грани их сферы для них несущественны, бесполезны. Сострадание, тепло, привязанность... Черт возьми, даже гнев и ревность — да любые эмоции, по сути — они могут просто сбросить их, как дерево сбрасывает сухую листву на зиму. Отбросить, устранить, изгнать... пока не останется лишь пустой, замерзший ствол. Так они выживают. Но они не живут. — Бартоломью смотрит на меня, и его глаза наполняются смесью грусти и решимости. — Я очень долго пытался спасти Адриано от такой участи.

— И как мое похищение вписывается в ваш... крестовый поход?

— Как я уже сказал — это крайняя мера. Когда все остальные средства исчерпаны, человек должен столкнуться с невозможным выбором. — Из ниоткуда он достает серебряную ручку и начинает лихорадочно щелкать ею, описывая круги вокруг меня на старом грязном полу. — Честно говоря, я думал, что проблемы в его бизнесе хоть немного его встряхнут. Я бы зачел за победу даже малейший эмоциональный отклик. Но, кроме раздражения из-за постоянной нехватки времени, он не проявил ничего.

Словно спрятанный где-то в комнате метроном, ритмичные щелчки ручки заполняют пространство, пока он наматывает круги вокруг моего кресла. Я вздрагиваю каждый раз, когда теряю его из виду.

— Поэтому я начал повышать ставки. Постепенно. Но эффекта не было, а люди, которых я мог использовать, быстро заканчивались. В смысле, бывшие зэки могут проникнуть лишь в ограниченное число мест, да и возможности их не безграничны, когда речь идет о таком гиганте, как «Руффо Энтерпрайзис». Парень, который поджег ту нефтяную вышку, был туп, как пробка, и напуган до смерти. Вместо того чтобы совершить небольшой поджог, который я ему поручил, он едва не взорвал себя и всех остальных. Он чуть всё не испортил. Я принял все возможные меры, чтобы из-за моих махинаций никто не пострадал. Но, к сожалению, я не могу предотвратить человеческую глупость.

Он останавливается прямо передо мной, и его взгляд встречается с моим, словно он умоляет меня понять. Но понять что? Как я вписываюсь в этот... в этот его безумный план?

— К тому моменту я уже начал терять веру, убедившись, что всё сделанное мной было напрасно. Но потом появились вы. — Щелк... Щелк. Щелк. — И всё же он, конечно, продолжал сопротивляться. Отрицать правду. Поэтому я сменил тактику. А потом просто наблюдал, как он постепенно теряет контроль. Это было прекрасное зрелище.

— Теряет что? Наблюдали за чем?

На лице Бартоломью расцветает маниакальная улыбка. Он возобновляет ходьбу, торопливо обходя мое кресло, всё быстрее и быстрее. Щелчки его ручки учащаются.

— Вам стоило видеть его сегодня утром в моем кабинете. Упрямый, упрямый человек. Он скорее умрет, чем признается в правде, но я заставлю его сказать это. — Щелк. Щелк. Щелк. — Не словами, а действиями. Это будет моим величайшим достижением! И в то же время — моим прощальным подарком.

Не отрывая от него взгляда, я пытаюсь сжаться в комок настолько, насколько позволяют путы. Я просто хочу стать как можно меньше. Моя паника продолжает нарастать. Бартоломью выглядит чересчур возбужденным, его глаза горят слишком ярко. Они почти светятся, пока он неистово щелкает ручкой. По всем признакам, это одержимый человек, и ни одно его слово не имеет смысла.

— Он прибудет с минуты на минуту. Он признает правду! Он осознает, что в этом мире есть нечто, что Адриано Руффо ценит дороже денег, что притягательнее влияния и желаннее власти. То, что он любит больше, чем самого себя.

Щелчки ручки смолкают.

— Вас.

Эти слова бьют сильнее, чем если бы он выпустил мне пулю в упор в голову.

Во рту появляется привкус кислоты, пока я смотрю в безумные, возбужденные глаза Бартоломью. Уже через секунду я отвожу глаза, не в силах вынести сокрушительный груз ложной надежды, светящейся в его глазах. Агония, которая накрывает меня, превосходит даже всепоглощающий страх, державший меня в своих тисках с тех пор, как я очнулась во власти безумца.

Неужели он и правда верит, в своих извращенных фантазиях, что мой муж ворвется сюда и признается мне в вечной любви? И заодно спасет меня от злодея, словно мы