В паутине предательств - Адриана Белоусова

себя упоминанием семейных традиций, граф, – устало проговорил Лейф и ощутил невероятное облегчение, что не связан с этим человеком кровными узами. – Отпусти Кордию, она тебе ничего не сделала.

– Ты всегда неровно дышал к этой девушке, – сказал граф Локк, одной рукой продолжая держать кинжал у шеи Кордии, а другой доставая из кармана серебреный ошейник из стали. – Думаю, тебе будет неприятно смотреть, как она умирает.

– Ошибаешься, мне наплевать на нее, – сказал Лейф, опасаясь смотреть на Кордию. – Я был с ней ради денег. Мне заплатили, чтобы я переспал с ней, а потом увез из Касталии и бросил где-нибудь.

– Это правда? – еле слышно произнесла Кордия, не обращая внимания на то, как граф надевает ей на шею ошейник.

– Да, – твердо произнес Лейф и заставил себя посмотреть на жену. Она была спокойна. Только губы немного дрожали. – Я никогда не любил тебя, Никандра. Баронесса де Блум просто мстила твоему отцу за то, что он не захотел признать Оскара своим сыном.

Лейфу вдруг стало так хорошо, что он сказал правду, словно с души упал камень.

– Именно поэтому ты не сбежал сейчас, чтобы спасти свою никчемную жизнь, – сверля Лейфа взглядом, произнес граф Локк.

– Мне незачем больше бежать от тебя, – хрипло проговорил Лейф, чувствуя, как силы покидают его, и все, чего хочется, – сесть на землю. – Ты меня не можешь больше ни унизить, ни уничтожить. У тебя нет власти надо мной. Раньше ты был для меня отцом, которому я не мог дать сдачи, а теперь ты для меня никто.

– Тварь! – прорычал граф Локк и, оттолкнув Кордию, ударил Лейфа кинжалом в солнечное сплетение.

Глава 30. Королева в беде

Кордия сидела на полу, уставившись в одну точку. Связанные руки онемели, от грубых веревок зудела кожа на запястьях. Она не знала, сколько прошло времени, с тех пор как граф Локк заставил их вернуться в дом охотника. Один раз она задремала и, очнувшись, почувствовала себя больной. Горло драло, и хотелось кашлять. Похоже, она простудилась. Впрочем, это была меньшая из ее проблем. Граф Локк был настоящим сумасшедшим, и у нее не было сомнений в том, что они с Лейфом не выберутся из его плена живыми. Ошейник, который граф заставил ее надеть, заблокировал магию, и она лишилась последней опоры и надежды на спасение. Сейчас она была обычной, слабой девушкой, оказавшейся в безвыходной ситуации. Будь она просто человеком, могла бы помолиться, но ведьмы не молятся, они читают заклинания.

Подавив вздох, Кордия вспомнила слова Лейфа о том, что он был с ней только из-за того, что ему заплатили за это. Несмотря на то, что она уже слышала об этом от Августина, это все равно задело ее. Она не думала, что при ее нынешнем отношением к мужу ей будет больно, и не знала, как перестать чувствовать себя преданной. Все, что для нее в тот период было важно, обесценилось. Она старалась убедить себя, что это не самый подходящий момент для таких переживаний, но они оказались сильнее, и она сдалась, позволив им отвлечь ее от реальности.

Лейф закашлялся и тихо застонал. Кордия подняла на него глаза. Граф подвесил его за руки, как на дыбе. В нем было столько силы, словно он не был человеком. Магия, которая окружала тело графа и которую Кордия видела, несмотря на ошейник, была темной, с неровными краями и мелкими колючками. Кто-то из чародеев поставил на него мощную защиту и от магии, и от смерти. К такому просто так не подберешься: любой удар, предназначенный для него, обернется против того, кто его задумает, из чего Кордия сделала вывод, что больше всего на свете граф Локк боится умереть. Это был естественный страх для каждого человека, но у графа он напоминал паранойю.

– Где он? – прошептал Лейф. Черные пряди волос прилипли к щекам, сосуды в глазах полопались, отчего белки стали красными. Из плеч, под ребрами, вокруг шеи у него торчали шипы, которые граф Локк вогнал ему под кожу, как только они оказались в доме охотника. При любом движении они впивались еще глубже, причиняя Лейфу сильную боль.

– Ушел в лес, – тихо произнесла Кордия. – Как ты?

Лейф что-то пробормотал, и на его губах выступила кровавая пена. Раны, полученные от стрел охотника, открылись и кровоточили. Кордия неуклюже поднялась на ноги, которые, к счастью, не были связаны, и сделала пару неуверенных шагов к мужу. Ей было невыносимо смотреть, как над ним издеваются. Пару раз она пыталась за него вступиться, но граф Локк ударил ее по лицу, она отлетела к стене и, ударившись затылком, долго приходила в себя.

– Не трогай меня, – взмолился Лейф. – Не прикасайся.

– Да я и не смогу, – угрюмо ответила Кордия и посмотрела ему в лицо. Щеки, на которых алели тонкие порезы от кинжала, глаз, заплывший от удара рукоятью меча. И вдруг она поняла: прежнего Лейфа больше нет, и он не вернется. – Ты только держись, ладно? Не сдавайся.

– Ты не сдашься, и я выдержу, – пробормотал Лейф. – Сама как?

– В порядке. Мы справимся, слышишь?

– Мы… – Губы Лейфа исказились в подобии усмешки. – Все кончено, дорогая. Ты зря пожертвовала свой мизинец…

– Дался же он тебе! – раздраженно бросила Кордия. Она чувствовала неловкость, ведь если бы речь шла только о жизни Лейфа, вряд ли бы она решилась отрубить себе палец. Хотя теперь этого уже не проверить.

– Я был впечатлен, – прохрипел Лейф и, приподняв голову, посмотрел Кордии в глаза. Она внутренне содрогнулась от этого взгляда – король был похож на умирающего хищника. Он сдался, он прощался с ней. И она вдруг поняла, что не хочет его смерти. И несмотря на то, сколько зла он натворил, не желала ему такой участи, какая постигла его сейчас. – Спасибо.

– Лейф… – Кордии не понравилось, что ее голос прозвучал умоляюще.

– Лейф умер.

– Дамьян тоже, – напомнила Кордия.

– Видишь, я двойной труп, – попытался пошутить Лейф и закашлялся.

Кордии захотелось обнять его, зарыться пальцами в волосы, и чтобы они, как прежде, пахли сеном и цветами, а в погожие дни еще и солнцем. Как раньше, слушать стук его сердца, задремав у него на груди, и доверять его рукам, веря, что они никогда не причинят ей боли. Она не знала, по кому больше тосковала в этот момент – по своей наивности и чистоте чувств, или по тому Лейфу, которого никогда не было.

– Так не бывает, – тихо сказала Кордия, больше себе, чем ему.

Лейф мотнул головой, и его дыхание