Дар первой слабости - Лера Виннер

— Где ты их взял?

— Валесс страна чудес, помнишь? — он быстро поцеловал меня за ухом и отстранился.

Ему нужно было привести себя в порядок не меньше, чем немногим ранее мне, и я занялась цветами, позволил себе думать о том, что всё это меня поразительным образом не раздражает.

Присутствие стороннего человека рядом, общая ванная, возможность толкнуть его, неловко раскинувшись во сне — всё, что прежде казалось мне обременительным излишеством, с Вэйном доставляло радость.

Быть может, играло свою роль и знание о том, что ему должно́ было быть ещё сложнее. Привыкший к победам на поле боя и в любовных делах генерал едва ли надолго задерживался в чьей-то спальне или многим позволял видеть себя рассеянным, сонным, расслабившимся настолько, чтобы не стыдно стало за бессмысленную болтовню и тихое «Давай спать».

В какой момент он начал доверять мне так беспредельно, я не знала и не хотела выяснять.

— Снова думаешь о государственных делах?

Во второй раз его приближение я тоже пропустила.

— И о них тоже.

— Если бы мне рассказали, что быть женатым на правящей княгине так сложно, я бы сто раз подумал.

Я не видела, но чувствовала, как он улыбается, снова целуя за ухом, потом в шею, в плечо.

— Именно поэтому я не оставила тебе времени на раздумья, — я накрыла его запястье ладонью, чувствуя, как где-то в теле начинает зарождаться уже хорошо знакомая тёплая дрожь.

Больше не нужно было скрываться и соблюдать приличия, и бояться было нечего, но всего пару невинных прикосновений по-прежнему было достаточно, чтобы под кожей прокатывал огонь.

Вэйн сел, а я не стала торопиться, осталась стоять между его разведённым ногами, задумчиво поглаживая его влажные волосы.

Это были всего лишь цветы. Не первый и не последний букет, принесённый просто так, по случаю, но отчего-то именно от них сжалось сердце.

Лучшие мастера Артгейта, приехавшие в Валесс благодаря его авторитету и деньгам, его высокопоставленные друзья, поющие под гитару показательно ленивые солдаты, и бессонные ночи, проведённые им в кабинете отца, чтобы расширить прииск правильно — всё это стоило многого, но при большом желании ещё могло быть принято за политику. Цветы и привезённые из пекарни на окраине сладости были чем-то уже совсем иным.

Он исхитрялся заботиться обо мне, не унижая этой заботой, не претендуя на положенное валессцу лидерство, не унижая объяснениями тех вещей, о которых я не имела ни малейшего понятия.

— Рика? — Вэйн позвал негромко, но настороженно.

Я улыбнулась ему так, как улыбалась обычно, давая понять, что просто мысли путаются от обилия впечатлений, принесённых прошедшим днём.

— Я думала о том, что так тебе и не сказала.

— О чём? — он смотрел на меня серьёзно и заинтересованно, но ладонь сползла по моей спине ниже, остановилась на талии.

Новый князь Валесский не хотел разговаривать, и, задавая тон, это я тоже могла себе позволить.

Точно так же, как поцеловать его первой, сжать сильнее мягкие и густые пряди, оттягивая его голову назад, навязать свой ритм.

До сих пор спальня была безоговорочно его территорией. Здесь он командовал, отдавал распоряжения или просил, не оставляя шанса отказаться, но сейчас всё отчего-то шло иначе, и я не хотела останавливаться.

Так легко и естественно это оказалось — перехватить его руку, когда она требовательно сжалась на моём бедре, и самой переложить её выше, показывая, что ещё не время.

Само́й медленно провести по его шее губами, и первой запустить ладонь под одежду, поглаживая кончиками пальцев выдавший его однажды длинный шрам.

Следа от пули на нём, к сожалению или к счастью, не осталось, но я хорошо запомнила место, из которого она вышла, и, прижимаясь к тёплой коже губами, совсем не думала о том, как всё было бы, окажись я слабее, не успей мы…

Всё уже сложилось так, как есть теперь.

Замерший почти на минуту от удивления Вэйн обнял меня снова, но уже осторожнее, принимая мои правила.

— Командуйте, княгиня.

В этом не было ни издёвки, ни снисходительной готовности посмотреть на то, как я сумею распорядиться столь щедрым предложением.

Всего лишь очередной первый раз, который с кем-то другим едва ли стал бы возможен.

Так ничего и не ответив вслух, я потянула с него рубашку, но не стала спешить раздеваться сама, — когда я прижалась к нему крепко-крепко, он и так превосходно всё чувствовал. Идеально тонкая ткань сорочки не скрадывала ощущения, скорее, напротив, усиливала их.

Совсем несложно, хотя и немного неловко с непривычки оказалось толкнуть его на спину и провести кончиком языка по судорожно дёрнувшемуся горлу, опуститься ниже и глупо потереться о него щекой.

Я всё ещё продолжала исследовать его, как диковинку, изучать ощупью, и знала, что самому Калебу было от этого хорошо и дико.

Подогревая это чувство, я редко называла его по имени вслух, обходилась привычным и безопасным «Вэйн», скрывая от само́й себя собственное же поражение. Казалось, что всякий раз, произнося это «Калеб», я расписываюсь в том, насколько беспомощной оказалась с ним.

Лучше и безопаснее было называть его так мысленно, исключительно наедине с собой.

Слишком много всего в этом смешалось.

Слишком много того, что оказалось больше доверия, симпатии или плотского удовольствия, с которого мы начали.

Погладив его живот раскрытыми ладонями и мучительно медленно взявшись за пояс, я всё же не утерпела, поцеловала над сердцем снова, и Вэйн задохнулся. Позорно коротко, так отчаянно сладко, что я провела губами ниже, задержалась в чувствительном местечке под рёбрами.

Он ни разу не сказал мне «спасибо», хотя я видела что хотел. За понимание, за то, как отмахнулась от его дурацкой вины, за то, что именно из нашей бестолковой первой ночи выросла моя уверенность в том, что ничего плохого он, как бы ни был зол, мне не сделает.

Дважды, — поздним вечером у камина и во время поездки в поля, — Вэйн пытался поднять эту тему, но оба раза я свела её к шутке, потому что и правда на него не злилась.

Он потянулся, осторожно, чтобы не спугнуть, пропусти прядь моих волос между пальцами, и я прихватила кожу над самым поясом зубами, — не сильно, но достаточно, чтобы Вэйн засмеялся почти беззвучно.

Поняв меня совершенно правильно, он убрал руки, и я, наконец, раздела его, впервые меняясь местами, оставаясь одетой, в то время, как он был уже полностью обнажён.

Никогда не видя в мужском теле ничего особенно прекрасного, я поразительным образом находила красивым