Обреченность - Виктория Павлова

Раз прошлое бежит навстречу, то пришло время раскрыть все его загадки. В самолете я достала из рюкзака письмо матери. Пришло время ответить на вопрос, кто такая Адаберта Ланге? Ответ может быть на измятой и потрепанной бумажке, которую я таскала с собой целый год.

«Тереза, вряд ли ты захочешь это читать, так что я пишу, наверное, самой себе. Мне не с кем поделиться: после того как Виктор меня выгнал, меня нигде не принимают, не присылают приглашений на коктейли и благотворительные мероприятия, словно я больше не существую. Маркиз постарался. Наказал, потому что я не смогла удержать тебя около него.

Хотя бы ты должна меня понять, раз другие не понимают. Я разработала безупречный план: ты должна была появиться на свет в семье принца, жить под защитой его имени, никогда не знать ни в чем нужды и всегда оставаться в безопасности. Твой отец меня совершенно не поддержал, он будто делал все наперекор. Я не понимаю почему, будто он не хотел тебе добра. Я обратилась к Виктору, племяннику короля. Пришлось просить его о помощи, еще когда я была беременна. Много лет он помогал и понимал.

Но я заблуждалась – он ужасный человек. Держись подальше и от него, и от своего отца. Иначе они оба уничтожат тебя, как уничтожили меня.

Я не понимаю тебя, не понимаю, почему ты сознательно отказываешься от всех привилегий своего положения, но сделаю то, о чем ты просишь. Помогу сбежать, потому что больше не знаю способов быть тебе матерью.

Теперь я сижу в своем доме на Баггенсгаттен, словно в клетке, боясь умереть в одной из его комнат.

P.S. Курт Бирих – мой верный помощник и телохранитель, я ему доверяю. Он все сделает и поможет тебе с документами».

Под конец тряслись руки, а мелкие буквы расплывались перед глазами. Она сама пришла к Виктору, когда была беременна!

Отец говорил, что маркиз завлек ее обманом, то есть исказил факт, потому что он слишком чудовищный. Я с самого начала была трофеем, пешкой. И решения, которые, как мне казалось, я принимаю сама, ничего не значили. Я никогда ничего не решала, и никогда не смогла бы избежать участи наследницы трона, птицы в золотой клетке.

Через ряд от меня летел крикливый малыш. Всю дорогу мать хлопотала над ним – кормила, рассказывала сказки. До меня долетали обрывки историй, которые всегда заканчивались хорошо. Хотелось свернуться клубочком и слушать ее голос, сосредоточиться на чужих историях, потому что больше не осталось сил проживать свою. Внутри застыла пустота, словно все чувства выгорели. Не хватило сил даже на отчаяние.

Учитывая разницу во времени, я провела в дороге больше суток. В аэропорту Анхальт в Этерштейне меня встречали. Двое мужчин в черных костюмах наблюдали, пока я проходила паспортный контроль. Люди Виктора. Я подошла к ним, и они молча сопроводили меня до машины.

За окнами проносились бескрайние зеленые земли, перемежающиеся холмами. Пестрые коровы вдоль дороги помахивали хвостами и провожали машину равнодушными взглядами. Редкие домики напоминали детский конструктор: сложенные из разноцветных кубиков и треугольников красных черепичных крыш, с цветами на окнах. Мирная аграрная страна без воинской повинности и с одной из самых архаичных форм правления – абсолютной монархией. Моя родина.

Я родилась в Этерштейне, но сразу после рождения меня увезли в США. Два года назад меня похитила мать, и я провела три месяца взаперти в поместье маркиза Лауэнбургского, пока не сбежала. Третий визит станет еще менее гостеприимным и, скорее всего, последним.

Мы остановились раньше, чем я рассчитывала, но не у замка Виктора. Подъездная дорожка вела к большому дому с неизменными цветами на окнах. Виктор решил провести встречу тайно? Тогда он точно меня убьет после подписания документов. Я подозрительно разглядывала пять машин под навесом – в доме чертовски много людей.

Сопровождающий, который всю дорогу молча ехал рядом, вышел, оставив дверь открытой. Я вздохнула и выбралась из машины.

На подъездной дорожке стоял отец и смотрел на меня.

Я будто стала колоколом и все другие колокола мира ударили одновременно, заглушая свет и звук, сознание и мысли. Я шарахнулась назад и долго не понимала, почему не получается убежать: машина словно поймала в капкан. Отец застыл всего на мгновение, а потом решительно направился ко мне – все та же прямая осанка и гордый подбородок, те же скупые уверенные движения и неуловимая властность в позе. Подобно вереску в дождливый и ветреный день, он выстоит при любой непогоде и станет еще сильнее.

– Теперь попробуем по-моему, – произнес он.

Глава 17. Дороги, которые нас выбирают

Когда мне было девять, я чуть не утонула в реке Колорадо. Мы с Келли бродили по Аризонскому заказнику и смотрели на озера. Даже не помню, как вышло, что я оказалась в воде – то ли сорвалась с уступа, то ли решила разведать температуру. Я упала в узкий горный порог, неглубокий, но очень сильный. За секунды меня протащило под водой на несколько десятков ярдов, а уступ, на котором стояла Келли, быстро скрылся за поворотом реки. Течение захватило надо мной власть, заманив в воронку. Помню свой ужас, когда зыбкое голубое небо через толщу воды становилось все дальше, а потребность сделать вдох все яростнее. Отчаяние – это пузыри в воде, муть и шум в ушах, а еще понимание своей беспомощности. В такой момент беспомощность становится сильнее храбрости и начинает управлять твоей жизнью.

Совсем как сейчас. Я бессильно застыла, не в силах обойти машину, чтобы сбежать, и наблюдала, как подходит отец. В глубине души я всегда надеялась, что мы увидимся вновь, и боялась встречи. И теперь стояла лицом к лицу с виной и стыдом: виной за то, что принесла отцу горе, и стыдом, что это было зря.

Внутри меня маленькая испуганная девочка хотела спрятаться в его объятьях, попросить защиты и поддержки, но инстинкт самосохранения яростно ревел: опасность! Что может ощущать скорбящий и обманутый отец? Касание будет пыткой.

Отец смотрел настороженно, недоверчиво, словно до конца не верил, что перед ним его дочь, хотел еще что-то сказать, но только сильнее нахмурился и вздохнул.

– Ты же нашел письмо? – Произнести получилось не с первой попытки, но отец понял и печально усмехнулся.

– Весьма своеобразный способ признаться в своих чувствах. Я-то думал, ты меня на дух