Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

годами привыкший доминировать над Зоей, сгенерировал привычный приказ. «Подойти, — забилась в висках лихорадочная мысль. — Подойти и всё испортить. Сказать им в лицо, что они жируют на моих костях. Напомнить этой гордячке, что я вообще-то прозябаю в нищете, пока она тут шампанское пьет! Или... или просто сделать жалкое лицо. Сказать, что мне нечего есть. Надавить на совесть. У нас же дочь. Она должна дать мне хотя бы пять тысяч. Она не посмеет отказать мне при нем, чтобы не показаться бессердечной».

Я стиснул зубы. Правая нога сама сделала шаг из спасительной темноты на освещенный тротуар. Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы окликнуть ее, чтобы бросить это свое властное, требовательное: «Зоя!».

И в этот момент мой взгляд наткнулся на огромное, чисто вымытое зеркальное стекло витрины ресторана.

На фоне удаляющихся к дверям заведения фигур Зои и Вячеслава, в стекле отразился я. Я замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Оттуда, из витрины, на меня смотрел не «бывший муж, имеющий право». На меня смотрел сутулый, помятый, стареющий мужик в дешевой дерматиновой куртке. Волосы давно нуждались в стрижке, серый свитер нелепо торчал из-под куртки, а в кармане оттопыривалась банка дешевого пива. Лицо было серым, одутловатым, с глубокими, злыми морщинами у рта.

Я перевел взгляд на отражение широкой, затянутой в дорогой драп спины Баринцева. Потом снова на себя. Иллюзия, в которой я пребывал последние месяцы, рухнула с оглушительным, беззвучным треском.

До меня вдруг дошла абсолютная, катастрофическая бессмысленность моего порыва. Если я сейчас подойду к ним, Баринцев даже не станет со мной драться. Люди его калибра не марают руки о таких, как я. Он просто брезгливо отстранит меня, как грязную ветку, преградившую путь, или кивнет охраннику на входе, чтобы тот убрал дурно пахнущего бродягу с крыльца. А Зоя... Зоя не испытает ни стыда, ни сочувствия. Я знал этот ее новый взгляд. Она посмотрит на меня, как аудитор смотрит на давно списанный и забытый убыток. У меня больше не было ни одной кнопки на ее пульте управления. Провода были перерезаны, контакты заварены наглухо. Я для нее больше не представлял даже проблемы.

Горло сдавило судорогой. Я медленно, пятясь, словно побитая собака, сделал шаг назад. Потом еще один. Я втянулся обратно в спасительную тень козырька, признавая свою полную, безоговорочную капитуляцию. У меня не было права пересечь границу света, в котором находились они.

Швейцар в ливрее почтительно распахнул перед ними тяжелую дубовую дверь. Зоя и Вячеслав вошли внутрь. Дверь мягко закрылась на доводчике, отсекая от меня звуки фортепианной музыки и звон бокалов.

Я остался один на пронизывающем ветру. Рука, сунутая в карман, судорожно сжимала ледяную банку пива и целлофановую упаковку макарон.

Я тяжело дышал, пытаясь справиться с колотящимся сердцем. Ничего. Я выживу. Я найду выход. Мне просто нужна правильная женщина. Та, которая поймет, обогреет, для которой я снова стану царем и богом на ее скромной кухне.

Мой взгляд зацепился за фигуру, идущую по тротуару навстречу. Женщина, примерно моего возраста, может, чуть старше. На ней был обычный, практичный пуховик, вязаная шапка, а в обеих руках она тащила тяжелые, доверху набитые пластиковые пакеты с логотипом супермаркета. Она шла, тяжело переставляя ноги, явно уставшая после долгого рабочего дня.

Мой внутренний радар, годами настроенный на поиск донора, мгновенно сработал. Вот она. Обычная, хозяйственная, замученная бытом баба. Идеальная мишень. Ей бы сейчас мужское плечо. Я бы подошел, галантно предложил помощь, взял эти проклятые пакеты. Она бы смутилась, поблагодарила. Мы бы разговорились по дороге к ее дому. Она бы пустила меня в тепло, налила горячего супа, выслушала бы мою историю о том, какой я недооцененный руководитель и как жестоко со мной обошлась бывшая жена. Я бы снова стал хозяином в чьей-то жизни. Я бы создал ей иллюзию мужского присутствия.

Я выпрямил спину. Поправил воротник кожзамовой куртки. Попытался натянуть на лицо свою былую барскую, обаятельную улыбку — ту самую, которая когда-то безотказно действовала на секретарш. Я шагнул ей наперерез, выходя из тени прямо в круг света от фонаря.

— Позвольте мне вам помочь, — произнес я, готовясь перехватить ручки тяжелых пакетов.

Она не испугалась. Она не отшатнулась в возмущении. Она даже не замедлила шаг. Женщина просто скользнула по мне взглядом. Коротким, абсолютно пустым, лишенным даже малейшего проблеска интереса, брезгливости или жалости. Так смотрят на фонарный столб, на урну, на лужу, которую нужно обойти.

Она чуть сместилась в сторону, плавно огибая меня по дуге, не прерывая ритма своих шагов, и пошла дальше в темноту проспекта, унося свои пакеты.

Я застыл с протянутой рукой, обдуваемый ледяным ветром. Улыбка медленно сползла с моего лица, оставляя после себя лишь гримасу животного ужаса.

До меня вдруг дошла ледяная, уничтожающая, окончательная истина. Без энергии Зои, которая четверть века придавала мне статус, наделяла меня плотностью, формой и значимостью, я перестал существовать в материальном мире. Мой дорогой костюм сгорел, мои должности оказались фикцией. Я больше не был хищником. Я не был «выгодной партией», требующей заботы. Я даже не был проблемой, от которой нужно отмахнуться.

Я опустил руку. Моя рыночная стоимость равнялась нулю. Я стал социальной невидимкой. Абсолютно пустым местом на чужом празднике жизни.

Эпилог

Утренняя тишина загородного дома кардинально отличается от тишины городской квартиры. В ней нет затаившегося гула миллионов чужих жизней, нет вибрации перекрытий от проезжающих трамваев. Здесь тишина имеет плотность и запах — она пахнет сосновой хвоей, остывшим за ночь камином и крепким, свежемолотым кофе.

Я сидела за кухонным островом, поверхность которого была выполнена из цельного слэба матового черного гранита. Мои пальцы, затянутые в тонкие манжеты темно-синей шелковой блузки, ритмично отбивали такт по клавиатуре ноутбука. Сентябрьское солнце, еще по-летнему густое, но уже лишенное удушающего зноя, пробивалось сквозь панорамные окна первого этажа, ложась строгими геометрическими квадратами на теплый керамогранит пола.

Этот дом, который Слава когда-то назвал своим «бункером», за полгода сильно изменился. Мы не стали затягивать его в рюши или заставлять бессмысленными статуэтками, чтобы создать фальшивый уют. Мы сохранили его честность: бетон, дерево, камень, металл. Но я добавила сюда правильный текстиль, сложную систему освещения и идеальный порядок. Это пространство работало на нас, а не мы на него.

На экране ноутбука светились логистические накладные. Цифры выстраивались в безупречные, радующие глаз столбцы. Мой флагманский салон «ЗОЯ» на первой линии нового квартала вышел на проектную мощность еще в середине лета. Мы отказались от мелких частных