Забавная история - Эмили Генри

Я массирую лоб.

— Пап, я уже говорила тебе, Майлз — просто друг.

— Ну, я так и думал, — весело говорит он, как будто я только что доказала его правоту или, может быть, помогла ему выиграть пари. — Но то, как он говорил...

— Папа. Я всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь.

Минута молчания.

— Он тебе не сказал?

У меня нет ни времени, ни сил играть в «Двадцать вопросов».

— Не сказал мне что?

— Что он приезжал повидаться с нами, — говорит он.

— Приезжал повидаться с вами? — повторяю я.

— Две недели назад, — говорит он. — После того, как мы уехали. С тех пор я пытался с тобой связаться.

Я совсем запуталась. Видимо, всё же придётся играть в «Двадцать вопросов».

— Куда?

— На остров, — говорит он. — Макино. Наверное, сначала он оставил мне голосовое сообщение, но кто их проверяет?

«Я проверяю», — думаю я.

Мама.

Вероятно, огромная часть населения земного шара.

— Так или иначе, он приехал и отчитал меня за то, что нам пришлось уехать пораньше, — говорит папа с явными интонациями «ты можешь в это поверить?»

Это явно вольное использование фразы «пришлось уехать».

Как будто его выгнали из города под дулом пистолета или он вылетел экстренным рейсом домой, чтобы побыть со своим умирающим питомцем.

— Парень пытался заставить нас проделать весь путь обратно до вас, прежде чем мы отправились на встречу с семьей Старфайр. Её очень расстроило то, что он наговорил обо мне, Даф. Она не разговаривала со мной, наверное, половину следующего дня. Из-за этого возникла куча всяких проблем.

— К-когда, ты говоришь, это случилось? — спрашиваю я, всё ещё не придя в себя.

— Ну, он появился в позапрошлый понедельник, — говорит папа. — И опоздал на последний обратный паром, поэтому нам пришлось спросить Кристофера, может ли он остаться на ночь. В довольно неловкое положение он нас поставил.

— Кристофер? — на данный момент мне просто нужен звуковой сигнал, чтобы нажимать его каждый раз, когда он говорит что-то, что вызывает у меня реакцию «????».

— Наш приятель! — говорит папа. — Тот, которого мы встретили на дюнах, и у которого там отличный дом. И отель. Дом — это мягко сказано. Я не знаю, действительно ли этот парень инвестор, как он сказал, или это кодовое обозначение мафиози, но... — он присвистывает от изумления.

Что ж, если ваш отец собирается променять вас на кого-то, с кем он только что познакомился, и при этом никто не оказался в заложниках, он мог бы, по крайней мере, проявить порядочность и остаться в особняке, за который платят кокаином и вымогательством.

— Папа, мне нужно идти, — говорю я. — Моё мероприятие начнётся с минуты на минуту.

— Хорошо, хорошо, я не буду тебя задерживать, — говорит он. — Просто хотел поздравить и сказать, что я люблю тебя. Впрочем, ты это уже знаешь.

Если бы у меня был тот сигнал, я бы нажала его прямо сейчас.

Если бы у меня было больше времени, я бы спросила: «Любишь ли? Серьёзно?»

Вместо этого я выдавливаю из себя едва слышное «Ага», и завершаю разговор.

В понедельник вечером. Вот где был Майлз. В понедельник вечером и во вторник утром.

Вот куда отправился Майлз. Неизменно невозмутимый, неизменно всеми любимый, неизменно-в-порядке Майлз ехал два часа, чтобы вызвать моего отца на разговор.

Внезапно жалкая коробка помадки обрела смысл.

Это было утешительным призом, просто не в том смысле, как я думала.

Он пытался. Я рассказала ему о своих чувствах, о том, как я хотела, чтобы мой отец вернулся, и Майлз попытался притащить его обратно.

И, может быть, мне следовало бы разозлиться, что он переступил черту. Но я не злюсь. Я чувствую себя обнажённой. Я чувствую, что граница между мной и миром становится всё тоньше, делая меня нежной и уязвимой, как воздушный шарик, готовый лопнуть.

Почему он просто не сказал мне об этом?

Но я знаю ответ.

Я знаю Майлза, и он знает меня.

Я смотрю на дорогу, на сверкающую полосу голубой воды, на чахлые прибрежные деревья, расплывающиеся за пеленой слёз.

Он знает меня.

Он любит меня.

Это было не просто красивое слово, брошенное в удобный момент. Это правда. И то, что он любит меня, придаёт мне смелости. Это дарит мне уверенность в том, что я могу сделать то, чего мне никогда не удавалось.

Я вытираю слёзы и набираю номер папы.

— Ты что-то забыла? — спрашивает он.

— У меня всего минута, — говорю я.

— У меня тоже, — продолжает он. — Мы со Стар собираемся поиграть в гольф — встретили кое-кого, у кого есть поле для гольфа!

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, — начинаю я. — Я просто не говорила этого раньше, и мне кажется, я вообще никогда не скажу этого, если буду слишком долго ждать, пытаясь найти лучший способ сказать это.

Я думаю, папа чувствует этот сейсмический сдвиг. Он не спешит ответить шуткой. Мой последний вздох ощущается как тот, который ты делаешь перед тем, как ударить кувалдой по стене.

Я умерила свои ожидания, утрамбовала их в кирпичи, построила крепость, которая защитит меня. Но, скрывая каждый проблеск надежды, я также оказалась в изоляции, а я хочу, чтобы меня видели. Я хочу, чтобы меня любили. Я хочу жить с надеждой, что всё может наладиться, даже если, в конце концов, этого не произойдёт.

— Ты был дерьмовым отцом, — говорю я ему. — Тебя никогда не было рядом. Я потратила столько времени, просто ожидая тебя. А когда ты всё-таки появлялся, это случалось совсем не тогда, когда ты обещал. Ты никогда не задерживался рядом, как обещал. И из-за тебя весь мир... весь мой мир стал совершенно непредсказуемым. И, может быть, ты правда любишь меня. Но я этого не знаю. Откуда мне знать? Я никогда не была для тебя приоритетом. Я лишь временная остановка.

— И этот парень, который, по-твоему, не знает меня, — я задыхаюсь, и мне нужна секунда, чтобы справиться с эмоциями, — он даже не сказал мне, что пытался уговорить тебя вернуться ради меня. Потому что он знал, что это убьёт меня. И он не позволил бы тебе разбить то, что осталось от моего сердца. Теперь я понимаю. Почему мама всегда находила для тебя оправдания. Она не защищала тебя. Она защищала меня. Но теперь я взрослая. Она не может всегда защищать меня от тебя. Это моя работа — защищать себя. Не прятаться, не просто пытаться перестать чувствовать эту... эту постоянную ноющую боль. Я не могу продолжать это делать. Я