Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Я сделала два театральных, тяжёлых шага вперёд, в центр зала. Каблуки вонзались в ковёр с мясным, глухим звуком. Толпа, как один организм, отпрянула от меня и моего графина, волна отвращения и страха, откатывающаяся от прокажённой.

— ОН ТАЕТ! — завопила я, и теперь в голосе моём звенели самые настоящие, выжатые из всего пережитого за утро слёзы, — ПРЯМО НА ГЛАЗАХ! ЕГО МАГИЯ НЕ ДЕРЖИТ! ЛЁД, ЕГО СУТЬ, ЕГО СИЛА — ОНИ УХОДЯТ! И ОТ НЕГО ОСТАЁТСЯ ТОЛЬКО… ТОЛЬКО ЭТО! — я отчаянно тряхнула графином, и несколько капель, с противным чмоканьем, выплеснулись через край и шлёпнулись на роскошный шерстяной ковёр, оставив тёмные, влажные пятна.

В зале повисло гробовое, потрясённое молчание. Его прорвал лишь сдавленный, женский всхлип где-то сзади. Старший лекарь, тот самый седовласый, опустил свою сумку. Она грохнулась, зазвенела стеклом, но он не слышал. Его лицо было пепельным, землистым.

— Милосердные силы… — пробормотал он, и его глаза, привыкшие видеть кровь и раны, смотрели на чашу с немым ужасом, с тем ужасом учёного, который понял, что все его формулы — детский лепет. — Внутренний разлад стихий… Полный коллапс магического ядра… Я читал о таком… в старых гримуарах… Это… это необратимо… Конец в капле воды. Апокалипсис в серебряной посуде.

— И ЭТО ВСЁ… ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ПОСЛЕДНИЙ ЧАС! — продолжала я, теперь уже опуская графин и глядя в его глубины, — … ВОДА… ХОЛОДНЫЙ, ЛИПКИЙ ПОТ ОТ АГОНИИ! — я выдержала паузу, давая этим словам просочиться в каждое сознание. — Мы пытаемся… мы пытаемся собрать, замедлить, остановить… но он тает, как последняя снежинка на ладони у палача! ЛЕКАРЯ! ГДЕ ЛЕКАРЯ, КОТОРЫЙ МОЖЕТ ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ?!

Я бросила на них последний взгляд — взгляд, полный немого обвинения, безнадёги и какого-то надломленного достоинства. Затем развернулась, и не оборачиваясь, захлопнула дверь у них перед самыми носами.

Спина прилипла к массивному дубу, веки сомкнулись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, гулко, как барабанная дробь перед казнью. Грудная клетка вздымалась, ловя воздух, но в лёгких была вата, мёд, свинец. Со стороны это, наверное, выглядело как благородное горе, как скорбь верного телохранителя. На самом деле, я едва сдерживала истерический, дикий хохот, который рвался наружу, грозя разорвать меня изнутри, как слишком туго натянутую струну.

За дверью на секунду воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Тишина всеобщего оцепенения, паралича воли. А потом её, как плотину, прорвало. Хлынуло. Затопило.

— НАДО ЗВАТЬ АРХИМАГОВ! ВСЮ КОЛЛЕГИЮ! — взвыл чей-то молодой, срывающийся голос, визгливо, по-женски.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО НОВЫЕ ШПИЛИ НА СЕВЕРНОЙ БАШНЕ НАРУШИЛИ ЭНЕРГЕТИКУ МЕСТА! — завопил другой, видимо, придворный астролог или просто ипохондрик.

— О, СВЯТАЯ ЗАСТУПНИЦА, СПАСИ И СОХРАНИ… — начала причитать какая-то женщина, и к ней тут же присоединились другие, плач нарастал, как прилив.

— ОН ПРЕВРАЩАЕТСЯ В СОЛЁНУЮ ВОДУ! КОНЕЦ ИМПЕРИИ! — это был уже откровенно истеричный крик.

Миссия была выполнена. Блестяще. Не просто слухи. Теперь у них было материальное, осязаемое доказательство — графин с водой. И живой, трепещущий свидетель — я, с лицом, искажённым «правдой», выбежавшая из покоев умирающего владыки.

Я оттолкнулась от двери, и ноги на миг стали ватными, не слушались, будто после изнурительного спарринга. Сделала шаг, потом другой, опираясь больше на волю, чем на мышцы.

Аррион сидел в кресле у камина, но поза умирающего властителя была забыта. Он откинулся глубоко назад, одна рука ещё бессильно свисала с подлокотника для протокола, но другая — ладонью закрывала и рот, и глаза. И всё его тело не просто сотрясалось. Его выкручивало изнутри беззвучными, мелкими, судорожными спазмами. Плечи дёргались, пресс напрягался и расслаблялся в бешеном ритме, спина выгибалась дугой, будто его бил невидимый ток.

Он не кашлял. Не хрипел. Он плакал. От смеха.

Настоящие, крупные, блестящие слёзы катились по его искусственно осунувшимся щекам, смывая тщательно нанесённые тени «синяков» и «бледности». Они оставляли после себя чистые, блестящие дорожки на краске, как ручьи на размытой акварели. Он был похож на человека, которого тихо, методично душат изнутри приступом абсолютного, животного, неконтролируемого веселья. Веселья, которое не имеет права на существование здесь и сейчас, что делало его только сильнее.

— Ты… — он выдохнул сквозь плотно сжатые пальцы, и голос сорвался не на кашель, а на хриплый, сдавленный визг, полный восторга и ужаса, — Ты им… эту чашу… мой графин… подарок гномов Ущелья… как ДОКАЗАТЕЛЬСТВО… «ОН ТАЕТ!»… «ВСЁ ВЫТЕКЛО ЗА ЧАС!»… БОЖЕ ВСЕМОГУЩИЙ, ДОРОГАЯ, Я УМРУ… ПРЯМО СЕЙЧАС…

Из его сжатого горла вырвался дикий, хрюкающе-задыхающийся звук, нечто среднее между всхлипом, кашлем и рычанием, абсолютно неуместный для умирающего императора. Он склонился вперёд, давясь, захлёбываясь этим смехом, уткнувшись лбом в собственные колени. Халат съехал, обнажив напряжённую шею.

Я подошла ближе, к самому креслу. Воздух здесь пах им — холодным камнем, мятой, и теперь ещё горьковатой солью слёз и сладковатым запахом театрального крема. Мои собственные губы предательски дёргались, а в уголках глаз, от напряжения, от бешеного адреналина, от этой чудовищной, разрывающей живот судороги, которую приходилось сдерживать зубами, тоже стояла предательская влага. Это был не смех. Это был тихий истерический припадок, нервный срыв в миниатюре, выжатый через сито самоконтроля.

— Ну что, — сказала я, и мой голос дрогнул, — Доволен художественной подачей, Ваше Тающее Величество? Я думаю, они теперь не просто поверят в твою агонию. Они будут свято, до последней кочки в своём огороде, до последней монетки в кубышке, уверены, что ты постепенно превращаешься в солёную сельдь невиданного размера. Или в лужу. Очень имперскую, гордую лужу.

Аррион поднял на меня лицо. Это зрелище стоило всей предыдущей паники. Его лицо, этот холст, на который мы с таким старанием наносили смерть, было теперь безнадёжно испорчено. Разводы, полосы, потёки. Краска смешалась со слезами в причудливый, жалкий и одновременно невероятно живой камуфляж. Глаза — красные, воспалённые, слезящиеся, но в их глубине плясал тот самый живой, безумный огонёк, который я видела сегодня утром, в гардеробной. Огонёк не императора, а сообщника. Соучастника в великом, идиотском, прекрасном обмане.

— Если