Подарок для Императора - Алиша Михайлова

он… если он действительно придет… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но его губы снова предательски задрожали, растягиваясь в мокрую, кривую улыбку, — …Скажи ему… что я… горько-солёный… с яркими нотками имперского отчаяния… и стойким… стойким послевкусием магического диссонанса…

И снова его накрыла новая волна. Он не смог договорить. Просто закачался в кресле, тихо хрипя и всхлипывая, тряся головой, будто отгоняя назойливую муху нелепости. В камине потрескивали угли, отбрасывая на его фигуру прыгающие тени, которые только усиливали сюрреализм картины.

Казалось, сами покои вибрировали от того подавленного, взрывного веселья, что наполняло их сейчас. Оно висело в воздухе густым, пьянящим эфиром. Веселья не от победы — от абсурда. От нашего общего, сумасшедшего, единственного в своём роде и совершенно спасительного в этой ситуации бреда.

Он наконец выдохнул долгим, прерывистым выдохом, вытер лицо рукавом дорогого халата, безнадёжно испортив и остатки грима, и шелк. На ткани остались размазанные пятна телесного и синего.

— Пусть только попробует прийти, — сказал Аррион уже почти нормальным, но всё ещё срывающимся, влажным от смеха голосом. Он смотрел на дверь, за которой бушевала паника, — У меня для него припасён… самый рассольный, самый слезоточивый и самый беспорядочный приём во всей мировой истории. С персональным ледяным конденсатом.

Его слова почти потонули в новом витке хаоса за дверью. Гул паники достиг апогея, кристаллизовался в чёткие, пронзительные фразы, врезающиеся даже сквозь дуб:

«Дайте пройти! Я верховный лекарь, по закону имею право!»

«Я чародей Коллегии! Это не болезнь, это магический кризис ядра! Пустите!»

«Доложите о состоянии Императора немедленно! Императорский совет требует…»

Голоса за дверью спорили, перебивали друг друга. В них слышалась не только тревога, но и азарт, и ужас, и та специфическая придворная дрожь, страх упустить момент, оказаться не в нужном месте. Шум нарастал, как прилив, и вот уже чьи-то руки грубо надавили на дверь снаружи — массивная дубовая панель дрогнула в раме.

В этот миг наши взгляды встретились.

Мой смех вмиг улетучился, сменившись холодной концентрацией. Воздух, который только что был густым, стал вдруг жидким и колким, как ледяная игла в горле. Я метнула взгляд на Арриона. Он уже смотрел на меня. В его красных от смеха глазах промелькнул немой, отчаянно-ироничный вопрос:

«Ну что, гений? Дальше-то что? Они сейчас войдут. Весь твой „конденсат“ они размажут сапогами за секунду».

Я выдержала его взгляд. Не моргнула. И мысленно, всем своим существом, послала ему один чёткий, ясный импульс, будто крикнула через всю комнату:

«Давай, индюк. Не пялься. Покажи им свою агонию. Ту, которую мы так старательно рисовали.».

Аррион замер на мгновение. Потом его губы, те самые, что только что дрожали от хохота , дрогнули в едва уловимой, кривой ухмылке. Он покачал головой, один раз, будто говоря «сумасшедшая», но в этом движении была капитуляция. Принятие. Он закрыл глаза, не надолго, всего на вдох-выдох, сбрасывая остатки истерики, и когда открыл их снова, в них был только холодный, фокусированный расчет.

И тогда он медленно поднял руку. Не для того, чтобы вытереть лицо. Сжал пальцы в кулак — не резко, а с сосредоточенной, почти болезненной медлительностью, как будто ему в самом деле приходилось выжимать из себя последние крохи силы.

Воздух в кабинете взвыл.

Не метафорически. Раздался низкий, леденящий гул, и от двери, от стен, от самого потолка поползли молниеносные синие прожилки инея. Они сплелись в причудливую, сверкающую паутину, которая на мгновение озарила комнату призрачным светом и схватилась в сплошной, полупрозрачный ледяной щит, намертво запечатав дверной проем. Температура упала на двадцать градусов. Снаружи крики внезапно сменились подавленными возгласами ужаса и грохотом, кто-то, видимо, попытался толкнуть дверь и отскочил от обжигающего холода.

Аррион опустил руку. Дыхание его было ровным, но в глазах горела та же ярость, что и в ночь разгрома Виктора.

— Пусть думают, что это последний всплеск угасающей мощи. Агония. Пусть боятся даже приблизиться, — произнёс он тихо, но каждый слог в этой тишине звенел, как падающая в пустоту игла.

Я посмотрела на эту сияющую, красивую и абсолютно палевную хрень. Ледяной щит. Боже правый. Он сверкал в полумраке комнаты переливами морозного салюта, от него исходила видимая аура стужи. Воздух перед ним колыхался, как над раскалённым камнем, только наоборот. Это был памятник. Памятник его силе, его контролю, его магии, которая «работает, чёрт побери, и сейчас всех поимеет». Он кричал «ЗДЕСЬ ЕСТЬ МАГИЯ И ОНА ЕЩЁ В ПОРЯДКЕ!» таким громким немым ором, что у меня в ушах зазвенело. А нам нужно было ровно обратное. Чтобы все думали, что его дар рассыпается, как труха, а не выкидывает такие пафосные, дорогие, с бенгальскими огнями фокусы.

— Эй, царь-сосулька! — шикнула я, — А не жирновато для «последнего всплеска»? Это не агония, это новогоднее шоу с салютами для богатых родственников! Тебе надо не щит, а... жалкую, сопливую изморозь. Чтоб все плакали от жалости и брезгливости, а не фотографировали на память для будущих учебников по магическому пафосу!

Он приподнял бровь. Но щит продолжал сиять, сверкать, дышать властным холодом. Он был прекрасен. И от этого мне хотелось разбить его головой.

— У тебя есть идея получше? — спросил он, и в его голосе сквозь хрипоту пробилась знакомая, опасная игла. Вызов.

— Ещё бы! — я огляделась, взгляд выхватил на столе тот самый графин, тяжёлый, гранёный, с остатками воды на дне. Идеально. — Сейчас будет шедевр.

Я подошла к щиту не спеша. Каждый шаг отдавался в телесной памяти, так подходишь к рингу перед боем, оценивая противника. Холод от конструкции обжигал кожу лица, высушивал слизистую в носу. Я перевернула графин горлышком вниз, ощутив под пальцами холодное, скользкое стекло. Не швыряла. Не бросала. Аккуратно, почти бережно вылила остатки воды прямо на основание, туда, где лёд встречался с дубом порога.

Вода не брызнула. Она полилась густой, тягучей струйкой, залила нижнюю часть магической конструкции ,смыла искрящийся иней и впиталась в лёд и дерево, оставив тёмные, неопрятные пятна.

— Что ты... — начал Аррион, но я его уже не слушала. В ушах гудела кровь, мысли неслись чёткой, ясной чередой: Пафос. Сопли. Болезнь. Унижение.

—