Приват для Ректора, или Возраст имеет значение - Рика Лав

маленький детский словарик, который подарила Мидори-сан, медсестра с очень-очень добрыми глазами. Она всегда улыбается и говорит «охаё годзаимасу», что значит «доброе утро», а я отвечаю «охаё» и радостно смеюсь, что могу говорить такие сложные слова!

Но сегодня мама волнуется сильнее обычного, потому что доктор вчера сказал:

«Завтра мы попробуем первый самостоятельный шаг».

Это так волнительно! Ведь это не в подвеске, где ты висишь, как космонавт, и робот помогает тебе на много-много процентов, а на брусьях, где ты должен опираться на руки, но ноги в штуке, которая называется «экзоскелет».

А это значит что мои ноги будут идти сами, повинуясь моим мыслям.

Это очень переживательно, у меня в животе тоже порхают бабочки, хотя я стараюсь не показывать виду, потому что я мужчина, а мужчины, как говорит папа, не показывают страх при женщине, даже если им страшно.

— Мам, — я дёргаю её за рукав, и она, вздрогнув, опускает ко мне свои глаза, которые сейчас похожи на два глубоких озера, — а помнишь, как ты в детстве училась кататься на велосипеде? Ты рассказывала, что падала сто раз, а на сто первый поехала.

Она моргает, и её губы чуть-чуть розовеют. Иногда, когда она волнуется долго-долго перед анализами, операцией или встречей с доктором, папа приносит ей чай с мятой по вечерам и мама улыбается, глядя на него.

И вот тогда ее губы тоже перестают сжиматься и обретают цвет, как будто кто-то капнул на них вишневым соком.

— Помню, конечно, — её ладонь ложится на мою щёку, я прижимаюсь к ней, мамина рука пахнет её любимым кремом с ромашкой, который она всегда наносит перед сном и с утра. — Но ты больше не упадёшь, мой хороший. Ты у меня самый смелый мальчик на свете.

— Я не падаю, потому что у меня есть супер-робот, — я показываю в сторону двери, за которой ждёт мой экзоскелет, похожий на белого богомола без крыльев. — Представляешь, как здорово? Ни у кого из моих друзей нет своего робота. Только у меня!

Папа сзади рокочуще смеётся, его смех отдаётся у меня в затылке вибрацией. Я люблю, когда папа смеётся: это значит, что всё хорошо, что он не переживает за меня или маму, а мама не плачет.

Раньше, я помню, хотя был совсем маленьким, мама плакала гораздо чаще. Она думала, что я сплю, и сидела в темноте у моей кровати на старой старой квартире, опустив голову, а по щекам её текли прозрачные дорожки.

Я не мог тогда ничего сказать, не мог пошевелиться, чтобы обнять её, и только лежал, делая вид, что сплю, и внутри у меня всё сжималось в грустный обидный комок. Я знал, что она плачет из-за меня и не хотел её расстраивать, но ничего не могу поделать, чтобы ноги слушались меня.

Теперь я большой, мне целых восемь лет, и я стараюсь делать всё, чтобы мама улыбалась. Даже когда во время лечения бывает больно, а больно бывает часто, особенно когда датчики приклеивают прямо к ногам или когда мышцы устают так, что хочется плакать, я стискиваю зубы и не показываю виду.

Я сильный, как папа!

Мы останавливаемся у матовой двери, за которой большой зал. Я знаю, что там: ряды мониторов, подвесная штука, похожая на космический кран, и мой экзоскелет, который ждёт меня в углу.

Каждый раз, когда я его вижу, у меня захватывает дух. Он блестит, как доспехи самурая, и я представляю, что я не просто мальчик, а киборг из будущего!

— Ну что, герой, — папа обходит коляску и присаживается передо мной на корточки, и его глаза, тёмные и серьёзные, оказываются прямо напротив моих. У него на висках уже заметна седина, и я знаю, что когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду носить такие же серебряные нити, и это значит, что я проживу долгую и важную жизнь. — Готов?

— Готов, — я киваю, а потом поворачиваюсь к маминому животу, который теперь стал большим и круглым, похожим на глобус, где живут разные страны и океаны. Только у нее там живут не они. Мама говорит, что внутри у неё растёт моя сестрёнка, Ясмин, и что ей нужно ещё немножечко времени, чтобы появиться на свет. Я кладу ладошку на живот, а внутри в ответ кто-то легонько толкается. Наверное, Ясмин тоже хочет меня поддержать. — Смотри, Ясмин, я сегодня попробую снова. Ты только не волнуйся, ладно? Я всё сделаю хорошо, ты будешь гордиться своим братом!

Мама всхлипывает и накрывает мою ладонь своей, на её глазах выступают слёзы.

Но это не грустные слёзы, а такие, какие бывают, когда она смотрит на нас с папой и улыбается.

Дверь открывается, и появляется доктор Кавасаки. Он невысокий, в белом халате, и у него очки в тонкой оправе, которые всё время сползают ему на кончик носа.

Когда он смотрит на меня, его лицо, обычно строгое, вдруг смягчается, как будто кто-то включил лампу.

Я знаю, что доктор Кавасаки очень важный человек: он ученик самого профессора Санкая, который изобрёл этот экзоскелет, и лечит детей со всего-всего мира!

Попасть к нему было очень трудно, папа говорил, что год назад нужно было пройти какой-то консилиум из разных докторов Японии и получить специальное приглашение.

А мама сокрушалась, сидя у него на коленях, что всё это так ужасно дорого. Я не очень понимаю, что такое «дорого», но знаю, что когда папа обсуждал с мамой цифры по её просьбе, мама побледнела точно так же, как сегодня утром, и сказала: «Вадим, это стоит целое состояние».

А папа ответил: «Это стоит каждого шага нашего сына!».

— Миша-сан, — доктор наклоняется ко мне и произносит моё имя с забавным акцентом, а его планшет-переводчик на груди оживает и повторяет по-русски: — Доброе утро, Миша, сегодня великий день. Ты готов показать, чему научился?

— Готов! — я показываю большой палец. — Охаё, Кавасаки-сэнсэй!

Доктор негромко смеётся, уголки глаз его собирают морщинки, и он показывает мне большой палец в ответ. Я знаю, что «сэнсэй» значит «учитель», и мне нравится называть его так, потому что он действительно учит меня самому главному — ходить.

Он по-японски кланяется мне в ответ и поворачивается к родителям.

— Прошу вас занять места в комнате наблюдения, — говорит он по-английски, а переводчик переводит. — Сегодня мы попробуем первый самостоятельный шаг. Ребёнку нужна концентрация, и любое волнение может помешать. Я прошу вас не отвлекать его.

Мама снова кусает губу, но папа уже обнимает её за талию и ведёт к стеклянной стене, за