Плохое влияние - Хлоя Уоллес

давления, это помогает мне лучше исполнять движения, я чувствую, что сцена —

полностью моя.

Когда я заканчиваю танцевать, наступает огромная тишина, потому что все смотрят на

меня. Как только музыка заканчивается, я сразу смотрю вверх.

Опасности смерти нет.

Я смотрю по сторонам и вижу, как мой отец вытирает слёзы. Он плакал?

Зрители встают со своих мест, взволнованные, и начинают восторженно аплодировать.

Некоторые бросают на сцену розы, а я делаю поклон.

Мои партнёры выходят из-за кулис и становятся рядом со мной, чтобы попрощаться с

публикой.

Когда я снова смотрю на отца, он качает головой, держит телефон в руке и выглядит

обеспокоенным.

Я снова кланяюсь партнёрам, улыбаясь, хотя понимаю, что что-то не так.

Занавес закрывается, и мои товарищи поздравляют меня, я благодарю их самой лучшей

улыбкой, но взгляд мой прикован к задней части сцены, где несколько минут назад был

мой отец, а теперь его там нет.

Я бегу туда, но его не вижу. Там нет ни Лили, ни никого, у кого я могла бы спросить, что

происходит.

Я иду к гримёркам, беру телефон из сумки и пытаюсь позвонить отцу, но линия занята.

На моих социальных сетях куча уведомлений — я думаю, что это из-за спектакля, и меня

упомянули, но когда захожу и вижу первый хэштег, сердце замирает:

«Стрельба в Официальной Средней Школе Майами».

Я не хочу читать дальше. Кладу телефон обратно в сумку и быстро меняю обувь, чтобы

выйти из театра через задний выход, всё ещё в костюме для спектакля.

Я направляюсь к парковке, отец стоит возле машины и разговаривает по телефону.

Солнце бьёт в глаза, и я мгновенно ощущаю жар.

— Как ты можешь ожидать, что я ей не скажу? — сердито спрашивает он. — Это моя

дочь!

Его глаза находят меня, он что-то бормочет, прежде чем положить трубку. Он

автоматически натягивает улыбку.

— Поздравляю, дорогая, ты была великолепна. — Я знаю, что он говорит это искренне, но

на самом деле так не кажется.

— Папа, что случилось? — спрашиваю с тревогой. Не знаю, хочу ли знать, потому что в

этот момент боюсь худшего. Но и не могу оставаться в стороне, игнорируя то, что он что-то скрывает, представляя себе, что всё хорошо.

— Ничего... — вздыхает он. — Ничего не происходит, Риз.

— Я слышала, как ты говорил по телефону. Я знаю, что есть что-то, что ты не можешь

мне рассказать, и это явно связано со мной.

Потому что он сказал "моя дочь", а я — единственная дочь моего отца.

— Тебе не стоит волноваться. Всё будет хорошо, я обещаю. — Но звучит он совсем

неуверенно. Его глаза влажные, и я не думаю, что это из-за эмоций после моего

выступления, как раньше. Это грусть.

— Папа, я видела, что в школе была стрельба! — восклицаю, теряя самообладание. В

голове крутится только одно имя — Эрос.

Надеюсь, он в порядке. Это всё, чего я сейчас хочу.

Отец прищуривается, сжимая переносицу, не знает, что сказать.

Это Эрос. Я знаю, что это он. Я ощущаю внутри ту пустоту, которая появляется, когда что-то пропало, тот страх перед плохой новостью, который пожирает изнутри.

Я роняю сумку на пол. Не могу сдержаться и начинаю плакать. В горле ком, и живот

крутится от страшных мыслей.

Отец подходит обнять меня, но я отстраняюсь.

— Скажи, что он в порядке.

Он качает головой.

— Он не в порядке... — вздыхает.

Мир останавливается. Дыхание прерывается, и кажется, вот-вот упаду в обморок.

—...но он жив. — наконец признаёт. — Он в операционной.

Всё воздух, что я сдерживала, выходит из меня, мышцы расслабляются, но я всё ещё

плачу и боюсь. Почему это должно было случиться именно с ним? Я бы сто раз встала на

его место, чтобы этого избежать.

— Отвези меня к нему, — требую, садясь в машину и вытирая слёзы.

Папа садится за руль.

— Но, Риз, он в больнице, — говорит, имея в виду мою фобию.

— Мне всё равно, — говорю, распуская хвост и расправляя волосы. Голова болит, как

проклятая, но это сейчас не главное.

Отец молчит. Он не знает, что благодаря Эросу я преодолела страх заходить в

больничные палаты — мне пришлось это сделать не раз, и хотя в такие моменты меня

захватывают воспоминания о сильно больной матери, ради него стоит терпеть.

После этого я понимаю, что он начнёт задумываться о том, что между нами. Никто не

ведёт себя так из-за простого телохранителя. И я не знаю, с кем он говорил, но если меня

упоминали, значит папа знает, что он много для меня значит, а у него уже были

подозрения.

Когда мы приезжаем в больницу, отец останавливает машину у входа.

— Риз, если Эрос в операционной, ты не сможешь его увидеть.

Я смотрю вперёд.

— Это очень серьёзно?

Папа думает несколько секунд.

— Его ранили между плечом и грудью. Потерял много крови, но сейчас стабильно. Не

умрет.

Я пытаюсь успокоиться, прежде чем выйти из машины.

— Риз, — снова обращается ко мне отец. — Надеюсь, ты помнишь, что я говорил, когда

Эрос приехал домой. — Он говорит серьёзно, почти предупреждая.

— Да, знаю, папа. Но он спас мне жизнь не один раз. Разве я не должна переживать за

него?

Он кивает, не говоря ни слова.

Я закрываю дверь и иду в здание. Мне совсем не нравится запах, который заполняет

ноздри — запах грусти и болезни, а холодный воздух от вентилятора лишь усиливает

неприятное ощущение. Лучше бы я сгорела на жаре, чем быть здесь.

Я спрашиваю, что мне нужно, и поднимаюсь на нужный этаж.

Там уже все — Диего, Саймон, Пейтон и даже Лили, которые поворачиваются ко мне, как

только я вхожу в коридор.

Лили бежит ко мне и обнимает. Потом вытирает под моими глазами, наверное, следы

макияжа после слёз.

— Где ты была? — спрашиваю я, обеспокоенная и почти злясь, что не видела её на

спектакле.

— Диего позвонил мне. Извини, что пропустила спектакль, но мне нужно было сюда.

Я киваю, чувствуя себя немного глупо, что узнала об этом последней.

Саймон тоже меня обнимает и задаёт кучу вопросов, на которые я не знаю, что ответить.

Диего и Пейтон сидят на стульях. Диего обнимает Пейтон за плечи, а она, вся в отчаянии, грызёт ногти, глаза у неё влажные. Диего же смотрит в одну точку на полу, молчит. Мы все

переживаем, тревожимся за него, и сейчас я только хочу, чтобы Эрос вышел из той двери

с улыбкой и сказал, что это была