Фатум - Азура Хелиантус

Он хлопнул её по плечу — его лучший способ проявить симпатию. — Друг за друга. Надеюсь, мне больше никогда не придется тебя видеть.

— Мы в этом солидарны, — от души рассмеялась она и направилась к массивной входной двери.

Я повернулась к волку, который сидел на полу справа от Данталиана; его огромные глаза блестели, а морда была самой печальной, какую я только видела.

Я слишком устала, чтобы злиться. Я просто хотела позаботиться о Данталиане.

— Эразм, проводи её, пожалуйста.

Он вскочил на лапы и пригнулся, чтобы ведьма могла снова сесть ему на спину. Она помахала нам рукой, и они вдвоем скрылись в направлении леса.

Мед подошел ко мне. — Мы отнесем его в комнату, чтобы он отдохнул.

Я рассеянно кивнула, ощущая, как наваливается расплата за всё пережитое за этот короткий срок.

Краем глаза я видела, как двое демонов уносят Данталиана, а Химена идет следом, нагруженная полотенцами. Я в тот момент была бесполезна.

У меня просто сорвало крышу.

Я открыла шкафчик, чтобы глотнуть виски. Обычно его пил он, но мне отчаянно нужно было что-то крепкое — то, что могло бы по одному выжечь мысли, кружащие в голове.

Голос Лорхана зазвучал в ушах так отчетливо, будто он был здесь.

«Это ваш фатум, и от него не убежать».

Я швырнула стакан на паркет, разбивая его вдребезги; звук немного унял огонь, текущий по венам. Не удовлетворившись этим, я подобрала осколки и начала сжимать их в ладонях, пока они не превратились в невидимую пыль.

Я игнорировала боль, игнорировала кровь, стекающую по запястьям.

— Блядь! Почему всё становится только хуже?!

Это была ловушка куда серьезнее, чем я могла себе представить.

До меня внезапно дошло: всё было просчитано заранее, чтобы заставить нас привязаться друг к другу, чтобы гарантировать — мы будем сражаться до конца. Они знали, что мы придем к убеждению: нет ничего страшнее смерти одного из нас. Что мы будем биться за спасение других больше, чем за свое собственное.

Мы не просто привязались друг к другу — мы влюбились.

Я бы отдала что угодно, чтобы спасти Данталиана. Мед перевернул бы мир, чтобы Эразм был в безопасности. Рутенис убил бы любого, лишь бы защитить Химену.

— Нам конец, — прошептала я с осознанием, методично ударяясь головой о барную стойку.

Все мои догмы рухнули за считанные месяцы.

Совсем недавно я была обычной девчонкой-демоном, жила нормальной жизнью, с не самым заботливым, но классным отцом и чудесным братом. Я зашла в тот ресторан просто съесть свой любимый салат, пока Эразм охотился в лесу неподалеку, и переступила порог, уверенная, что, пообедав, поеду в аэропорт выполнять очередное задание — которое сама же и выбрала.

А вместо этого моя жизнь была вывернута наизнанку.

Я говорила, что никогда не выйду замуж. Я всегда говорила, что никогда не стану защищать никого, кроме Эразма. Я тысячу раз повторяла, что никогда не позволю любви сделать меня слабой. Я твердила, что никогда не проявлю сострадания, никогда и ни за что не стану спасать демона, который убивал, грабил и пытал, и никогда не оправдаю ложь.

Но главное — я всегда клялась себе никогда не попадаться в капкан любви. И всё равно угодила в него, сама того не заметив.

Я могла отрицать это перед ним и нашими друзьями, могла притворяться, что ненавижу его и не хочу его прикосновений, могла бежать от его поцелуев и эмоций, которые он во мне вызывал. Но я больше не могла лгать самой себе.

То, что я чувствовала к Данталиану Золотасу, нельзя было объяснить — это можно было только прожить. Даже если это меня ужасало.

Я надавила ладонями на глаза, пока не почувствовала резкую головную боль, словно наказывая себя за ситуацию, в которую влипла. Но мне пришлось их открыть, когда я услышала тихий скулеж, в котором не было ничего человеческого.

Ника была там, посреди россыпи стеклянных осколков на полу; она скулила, потому что пара из них впилась ей в лапу. С замиранием сердца я подхватила её на руки, чтобы подлечить, и уложила на колени.

— Нет, нет, нет! — всхлипнула я без слез, ногтями вытаскивая мелкие кусочки стекла из плоти. Затем я бросилась наверх за марлей, чтобы перебинтовать рану, которая могла воспалиться.

Почему у тебя всегда получается разрушать всё прекрасное, чем ты владеешь?

Я опустилась на холодный пол ванной, всё ещё прижимая её к себе. Кончиками пальцев я погладила её мягкую головку.

— Прости меня, Ника, я не хотела. Я не хотела причинить тебе боль, — пробормотала я совершенно разбитая.

Ком в горле мешал говорить; казалось, я проглотила что-то, утыканное острыми колючками.

Поверженная самой собой, я прислонилась затылком к стене, но Ника уткнулась мордочкой мне в ногу, и мне почти почудилось, будто она говорит: «я здесь, я здесь ради тебя». Я взяла её на руки и спрятала лицо в мягкой шерстке; плечи мои дрожали, а сердце было выжжено дотла. Её запах успокоил меня ровно настолько, чтобы я перестала беззвучно — и без слез — всхлипывать, пока она наслаждалась моей лаской и постепенно засыпала.

Она была ленивой, обожала поспать, и это вызвало у меня слабую улыбку, когда я укладывала её в лежанку, чтобы дать ей спокойно отдохнуть.

Сбегая от самой себя (если бы это было возможно) и быстро спускаясь по лестнице, я столкнулась с Медом.

Он согнулся и методично собирал веником все осколки стекла. — Мед, не стоило. Я бы сама всё убрала.

Он обернулся со своей привычной доброй улыбкой. — Всё в порядке, Арья. Ты не человек, это правда, но душа у тебя человеческая. Это более чем нормально — иногда уставать, понимаешь? Время от времени тебе стоит позволять себе отдых.

— Я не… — я неловко почесала затылок. — Я даже не знаю, как это делается.

Его улыбка стала ещё шире, а когда он посмотрел мне за спину, она, казалось, расцвела ещё больше. — Как насчет горячего шоколада на троих?

Обернувшись, я встретила глаза цвета неба — ясного, безоблачного неба, которые знала в совершенстве.

Я кивнула и прикрылась улыбкой как щитом; он ответил тем же как ни в чем не бывало — будто мы всё те же Арья и Эразм, что и всегда.

Он сел на стул рядом со мной и положил голову мне на плечо. Моя рука сама собой нашла место на его белых, теперь совсем коротких волосах, нежно поглаживая их вопреки всем приказам мозга.

Мое сердце не желало ничего