Переломный момент - Мэдс Рафферти

Ясно одно: я должен быть последовательным.

Она резко тормозит и вздергивает подбородок.

— Ладно, но мы построим стену из подушек.

— Все, что пожелаешь, Огонек, — ухмыляюсь я.

У нее отвисает челюсть.

— Очевидно, что не все. Минуту назад ты ответил отказом.

Я вызывающе приподнимаю бровь, несмотря на легкий жар, заливающий щеки.

— Исключительно потому, что я знал: на самом деле ты этого не хочешь.

Она всплескивает руками.

— Разве у тебя не запланирована тренировка?

— Ага.

— Ну так иди давай. Кыш.

— Ты мне кышкаешь, как какому-то животному?

— Пока ведешь себя как животное, я буду обращаться соответственно.

Поднявшись с матраса, я подхватываю спортивную сумку и бросаю через плечо:

— А что, если мне понравится такое обращение?

— Исполняя роль хорошей ассистентки, я буду обязана сдать тебя в психушку, — парирует она.

Открыв дверь, я замираю и оборачиваюсь, любуясь тем, как ее щеки заливает легкий румянец, а глаза лучатся теплом.

— Мы оба знаем, что ты больше, чем просто моя ассистентка.

Я захлопываю дверь перед распахнувшей глаза Беллой, с улыбкой вслушиваясь в приглушенные ругательства.

Я заставлю эту девушку влюбиться, чего бы мне это ни стоило.

Образ порозовевших щек и распахнутых глаз Беллы не отпускает меня всю предматчевую раскатку. И в раздевалке, пока мы готовимся. И даже когда выкатываюсь на лед под скандирование трибун: «Ледяные Ястребы, вперед!», все мысли только о ней.

Просто чудо, что играю на таком высоком уровне. Парни в раздевалке вечно ноют о том, как девчонки их отвлекают и выносят мозги, но со мной все с точностью до наоборот. Одно лишь осознание того, что Белла сидит на трибунах, смотрит на меня и болеет, заставляет выкладываться на льду на двести процентов.

Я словно снова стал ребенком на тех самых воскресных тренировках, из кожи вон лезущим, чтобы впечатлить родителей.

Я хочу, чтобы Белла мной гордилась.

Мысли о Белле мгновенно улетучиваются, когда мимо проносится игрок «Быков Мичигана», встречи с которым я так опасался.

— Приберег еще парочку признаний в любви, Кроуфорд? — выплевывает он.

Устремив взгляд прямо перед собой, я игнорирую Чейза, когда тот снова приближается.

Ублюдок.

Чейз, мать его, Монтгомери. Сексистская, лживая свинья, метящая на мое место в команде. Внутри закипает ярость. Чейз всегда славился грязным языком, просто раньше я никогда не оказывался под прицелом. Никогда не давал соперникам повода поливать меня дерьмом. Они, конечно, пытались использовать стандартные оскорбления про мать и семью, но меня это никогда не цепляло.

Киран пролетает мимо как раз в тот момент, когда Чейз швыряет в мою сторону очередное оскорбление. Тормозя рядом, друг обдает мои ноги ледяной крошкой.

— Просто забей на него. Они распускают языки, потому что паникуют.

— А паникуют потому, что проигрывают. Им бы тратить силы на игру, а не на пустой треп, — огрызаюсь я.

— Некоторые долбоящеры необучаемы, — ухмыляется Киран, пожав плечами.

— Факт.

Мы с Кираном занимаем позиции в зоне, шайба падает на лед, раздается свисток арбитра, и мы срываемся с места. Дьявольские близнецы в деле — мы несемся вперед, атакуя зону противника. «Мичиган» в очередной раз не может наладить хреновую защиту, чтобы нас остановить.

Это самый легкий матч плей-офф в моей жизни. Что, черт возьми, происходит с их обороной?

Я ухожу влево; Киран идет следом — достаточно близко, чтобы я ни на секунду не терял его из виду боковым зрением. И как полные идиоты, которыми игроки «Мичигана» и являются, когда эго и злость берут над ними верх, выбирают мишенью меня.

Я уже готовлюсь впечататься в борт и в последнюю долю секунды перекидываю шайбу назад.

Боль, пронзающая тело, когда меня вмазывают в борт не один, а сразу два игрока, заставляет челюсть сжаться, а перед глазами пляшут черные точки. И все же это того стоит: над ареной взвывает сирена, а следом раздается характерный победный вопль Кирана.

Я широко улыбаюсь, глядя на табло: на часах оставалось десять секунд, а счет стал 4:1.

Мы их уничтожили.

Я отталкиваюсь от бортика, осознавая, что позже этот силовой прием еще не раз почувствую. Чейз снова проезжает мимо, намеренно задевая меня плечом, и сплевывает прямо под ноги.

— Будем надеяться, ты не угробишь еще одного близкого человека. Будет жаль лишиться такого красивого личика, как у нее.

Я медленно поворачиваюсь.

— Что ты сказал, ублюдок?

Он разводит руки в стороны.

— Ты прекрасно слышал, мать твою. Может, проверишь, пристегнула ли она ремень, прежде чем...

Он не успевает закончить фразу.

Потому что в следующую секунду пелена кровавой ярости застилает глаза.

Краги сброшены, шлем летит в сторону. Его голова дергается вбок, когда я валю Чейза на лед, заставляя плеваться кровью.

Глава 50

Белла

Мама: С Грейсоном все в порядке??

Мама: Что стряслось?

Белла: Уже бегу к нему

Белла: Буду держать в курсе!

Белла: Я бегу

Синди отстает, покрывая благим матом охранника, который непозволительно долго тянул время и искал любые отговорки, лишь бы не пускать меня к Грейсону в медпункт.

Стоило заметить, как его накрывает ярость, я тут же вскочила со своего места. А уж когда увидела, какими ударами он сыплет, и вовсе сорвалась на бег.

Таким я его еще ни разу не видела.

Грейсон по природе человек уравновешенный. Сколько бы матчей я ни посетила, ни разу не пустил в ход кулаки, как бы отчаянно его ни провоцировали.

Что же, черт возьми, сказал тот игрок, раз так вывел его из себя?

Я то и дело пытаюсь унять неистово жужжащий в груди пчелиный рой, твердя себе, что пострадал другой хоккеист, однако окончательно поверю, что все обошлось, лишь когда встречусь взглядом с целым и невредимым Грейсоном.

Не думая о том, насколько дико выгляжу со стороны, я мчусь дальше, следуя указаниям, которые лениво процедил вслед закативший глаза здоровяк-охранник.

Повернуть налево.

Во второй коридор направо.

Через три двери...

— Ты бы слышал, что этот ублюдок нес! — от яростного крика Грейсона ноги сами собой прирастают к полу. — Его оштрафовать к чертям собачьим мало!

Ответа собеседника сквозь закрытую дверь не разобрать, но, прежде чем здравый смысл успевает меня остановить, стучу и решительно вламываюсь внутрь.

Грейсон стоит в углу: шея багровая, лицо пылает, грудь тяжело вздымается. Очередной готовый сорваться с губ крик затихает на полуслове, едва он замечает меня.

В первую секунду кажется, что я вломилась совершенно некстати. Ну правда,