Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

— Ф шем? — шепеляво спрашивает он.

— Мне нужно поменять повязку, а потом — попробовать приготовить новое лекарство, — отвечаю я. — Но сначала — марш мыть руки!

Я растворяюсь в работе. Достаю отцовские заметки и подробно, до самой мелкой подписи снова штудирую их.

Отмеряю золотолист, еще раз проверяю количество и только потом перекладываю в ступку. Листовая пластинка ломается с тихим хрустом. Я взвешиваю ирастираю ее медленно, стараясь не потерять ни кусочка. Кашица получается неоднородной: темно-зеленой по краям и золотистой там, где проходили прожилки.

Откупориваю спирт. В журнале есть пометка, что чем чище качество спирта, тем лучше будет экстракция. Пробовал? Или предположения? Руки снова начинают дрожать.

С этим надо что-то делать. Я ставлю бутылку на стол, прижимаю ладони к холодной столешнице и несколько раз глубоко вдыхаю.

— Хозяйка, ты мне говори, что делать — я сделаю, — Бродяга внимательно заглядывает мне в лицо. — Я не бесполезный. Я очень полезный! Много умею! У меня получится!

— Вместе сделаем. Принеси мне вон тот цилиндр, — отвечаю я.

Заставляю себя сконцентрироваться. Спирт добавляю понемногу, каждый раз тщательно растирая смесь. Нос щиплет, на глаза наворачиваются слезы. Зеленая масса постепенно темнеет, но золотистые частицы не исчезают. Они остаются на стенках ступки тонкими блестящими полосами.

Согласно записям, так быть не должно.

Перечитываю снова и снова и только чудом замечаю приписку на самом краю страницы: перед извлечением дать смеси напитаться.

— Граф, поля придумали не просто так, — бурчу себе под нос.

Бродяга забавно хмыкает. Накрываю ступку стеклом и жду. Я уже начинаю подозревать, что неправильно определила пропорции, когда золотые прожилки тускнеют, а жидкость приобретает прозрачный янтарный оттенок.

Теперь экстракция. Это может быть выстрел в небо. У меня может ничего не получиться. Но даже если так. Я попробую снова.

Я не знаю, окажется ли достаточно одной дозы или лекарство придется принимать курсом. Не знаю и того, как на него отреагируют поврежденные каналы аркана.

У меня есть только гипотезы о лечении и тот, кому это лечение нужно срочно.

— Ты как? — в арке появляется Рейнар.

Я закрываю колбу стеклом. Бродяга исчезает со стола и появляется на плече де Вольфа. У меня не енот, а жук! Как он с арканами задружился, а? Рейнар чуть поднимает руку, чтобы пухлый пушистый зад было проще уместить на ней.

— Я почти закончила средство, о котором писал мой отец. Он, правда, предполагал экстракцию в течение двух суток, но я не готова столько времени ждать, — вздыхаю я и ставлю колбу на водяную баню. — Рейнар, скажи, что все получится?

— И мне тоже это скажи, — вставляет свою шпильку Бродяга. — А то я с ней эту гадость с самого утра нюхаю. Все только ради вредного шадхара!

Де Вольф чешет енота за ухом:

— Тебе я скажу, что верю в твою хозяйку больше, чем в себя. Она в этой ее алхимии слишком умная. — Потом он подходит ближе ко мне и заглядывает мне в глаза: — Сейчас если кто-то и может что-то сделать, Элис, то только ты. Я тут для этого дела… наводил справки о твоем отце. Он был виртуозом лекарственного дела. Еще в академии он предложил два рецепта, которые до сих пор спасают жизни. Не возьмусь судить, что заставило его уехать в родовое поместье, этого нет ни в одном отчете, но если уж чему и доверять — так это его предположениям.

В глубокой зелени его глаз я вижу только искренность и уверенность в его собственных словах.

— Ты мне потом дашь почитать про него? — спрашиваю я. — Так вышло, что я о собственном отце толком ничего и не знаю.

Эта просьба вызывает удивленное выражение лица Рейнара. Он пересаживает енота на полку шкафа и кивает:

— Конечно, знакомиться со своей семьей через сухие отчеты ортхара — интересный способ, но я не против.

Еще около часа, пока колба стоит на водяной бане, Рейнар помогает мне прибраться в лаборатории, потому что Бродяга вдруг вспомнил, что на кухне тоже нужна его помощь. Хорошо, что не в кладовой.

Глава 48

Я сменяю Марту ближе к обеду — она уходит в кухню, а я занимаюсь перевязкой. И то, что я вижу — меня радует. Глубокие рваные раны и отверстия от болтов затянулись настолько, что теперь больше похожи на глубокие порезы, не серьезнее моей раны. Края уже не расходятся, новой крови нет, кожа вокруг чистая, без воспаления.

Еще вчера такие повреждения убили бы обычного человека. Кайану же через несколько дней, скорее всего, останутся только шрамы.

Я промываю раны и накладываю свежие повязки. Проверяю пульс, температуру. Все в норме, кроме одного — он так и не приходит в себя.

Физически тело восстанавливается, а вот сознание отказывается возвращаться. И это пугает даже больше, чем травмы, потому что если с телом я знала, что делать, то как быть теперь — неизвестно.

Я тяжело опускаюсь в кресло и растираю лицо ладонями. Нельзя раскисать. Надо просто что-то делать.

На столике уже стоит маленький пузырек с новой настойкой. У меня нет точной дозировки, одни предположения отца, и совсем никакой гарантии. Да я Кайану ее даже дать толком не могу, потому что он не приходит в сознание!

Падающие из окна лучи солнца отбрасывают блики от поверхности воды в тазике, тянутся дальше и падают на лицо шадхара.

Его пальцы на покрывале сжимаются, между бровями появляется складка. Он пытается отвернуть голову от света и издает тихий стон. Я тут же вскакиваю и задергиваю штору.

— Кайан? — обхватываю его лицо ладонями.

Веки вздрагивают, но не открываются, с его губ срывается шумный вздох.

— Не виноваты… Нельзя… — дыхание становится поверхностнее, чаще. — Элис…

Мое имя на его губах сейчас отдается обжигающей болью