Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– И Дэвид тоже не мой пациент. Дэвид – мой друг.

– Друг, значит, ну-ну.

– Послушайте, Мэрилин. Я бы предпочла… – Джиллиан внезапно покраснела, голос дрогнул. – Дэвид никогда не переходит границ. Если за время общения с ним я что и вызнала, так только это. Дэвид…

– Я прекрасно могу обойтись без ваших заверений в том, что мой муж меня любит. – Запахнув плотнее пальто, Мэрилин стала отступать к двери.

– Я вовсе не об этом. Я хотела сказать, что он хороший человек.

Мэрилин остановилась в дверях:

– Мне ли не знать.

Отчасти проблема и состояла в его личных качествах. Сердиться на него было чрезвычайно трудно. Поэтому Мэрилин так и мучилась. Муж ей не изменил – в традиционном смысле слова «измена». Она допрашивала его самого, она подступала с этим вопросом к предполагаемой любовнице – оба с чистой совестью отрицали интимную близость. А вот чего они отрицать не могли, так это близости духовной – факта, что Дэвид многие часы своего лимитированного личного времени проводил с другой женщиной, что ей доверял и тревоги свои, и мысли. Мэрилин вспомнилось, как три года назад в смотровом кабинете она плакала от этого самого ощущения – что муж от нее отдалился. Да, вот в чем суть проблемы – не в дистанцировании как таковом, а в том, что дистанция с тех пор увеличились до размеров жуткой пропасти и ничего с этим не поделаешь.

– Простите, Мэрилин, – заговорила Джиллиан. – Я должна сознаться: я вам всегда завидовала. И в то же время вы мне очень симпатичны.

Вот Мэрилин заполошная, оказывается. Так унизиться, и ладно бы по поводу, а то ведь без. Докатилась. И брак свой до ручки довела.

– Послушайте, Джиллиан… Можно вас попросить… В смысле, я буду вам крайне признательна, если вы не станете… Словом, мне очень стыдно. Если бы вы пообещали, что не скажете Дэвиду об этом разговоре, то я… я…

– Разумеется, это останется между нами.

– Я вам жизнью обязана. В прямом смысле. Я об этом всегда помню, я испытываю к вам чувство бесконечной благодарности. Но я вынуждена просить вас: прекратите контакты с моим мужем. Потому что я… – Мэрилин открыла и снова закрыла рот. – Потому что речь не только обо мне одной.

* * *

Воскресенье, у Дэвида выходной, Мэрилин собралась в Олбени-Парк, к свекру. Дэвид косил лужайку. Грейси была рядом. Для нее установили комплект – качели с горкой. Мэрилин заглянула во двор попрощаться и обнаружила, что малышка одна, без присмотра и поддержки, стоит на горке. Выронив сумочку, Мэрилин бегом бросилась к дочери, ибо муж, увлеченный косьбой, ничего вокруг себя не видел, а из-за жужжания косилки и не слышал.

– Солнышко, мы же договорились: когда ты одна, на горку лазать нельзя, – задыхаясь, упрекнула Мэрилин.

– Но ведь папа – вон он, – парировала Грейс.

Действительно не понимает? А может, ехидничает? Мэрилин терялась в догадках, кто у нее младшенькая – злой гений или его полная противоположность?

– Дэвид! – позвала она.

Муж и ухом не повел. Он удалялся от Мэрилин, давя на рукоять косилки. Он увидел ее не прежде, чем достиг противоположного края лужайки и развернулся. Выключил мотор, подождал, пока механизм полностью затихнет.

– В чем дело?

Мэрилин указала на Грейс:

– Ну и что? Я всего в десяти футах[124].

– Грейс слишком мала, чтобы одной играть на горке.

– Ничего не мала! Не мала! – послышалось сзади.

– Господи Иисусе! – вырвалось у Дэвида.

– Отслеживай Грейс, очень тебя прошу. А мне пора, меня твой отец дожидается.

– А если я не мала? Если я уже большая, мама? – Грейс зачастила – верный признак, что слезы на подходе. И вдруг качнулась – стоя на самом верху горки! – от одного поручня к другому.

Мэрилин внутренне сжалась:

– Грейси, давай спускайся. Сию секунду. Как я тебя учила – на попе, ножками вперед.

– Мэрилин, ты устроила целую сцену, – сказал Дэвид.

Грейс уже ревела, причем рев грозил перерасти во вспышку гнева. Налицо были все признаки – ручки занемели, Грейс отчаянно топала ножкой в кроссовке. Да, Мэрилин устроила целую сцену – обнаружила, что муж и дочь отлично проводят время вместе, пришла и все испортила. Потому что стоило ей увидеть Грейси на горке, как собственная ее голова превратилась во флипбук – то есть перед глазами замелькали, как в мультике, картинки: Грейс теряет равновесие, падает, пробивает череп и так далее. А Мэрилин не сможет перешагнуть порог больницы; не сможет, и все. По крайней мере, через столь короткий интервал. Было время, когда Дэвиду такие вещи растолковывать не приходилось. Но главное – заняв позицию, нужно идти до конца. Об этом во всех книгах по педагогике сказано, а уж Мэрилин их достаточно прочла. Будьте тверды, когда наказываете ребенка; не отступайте; не позволяйте супругу подрывать ваше решение (даже если – особенно если – супруг не ведает, что творит).

Зареванная Грейс, продолжая всхлипывать, соскользнула вниз по оранжевому пластиковому «языку». Будь Мэрилин в другом настроении – сочла бы сцену комичной.

– Иди на ручки, солнышко!

К ее удивлению, Грейс побежала к отцу. Дэвид подхватил ее, и девочка уткнулась в его поношенную рубашку поло.

– Ну спасибо, – съязвил Дэвид, глядя на Мэрилин поверх темной дочкиной головки.

– А вот не надо так со мной. Я уезжаю. Не знаю, когда вернусь. После ужина Грейс нужно выкупать.

– Не ну-у-у-жно! – заревела Грейс, лягая отцовские бока.

Мэрилин вдруг зависть взяла к маленькой Грейс: как уютно ей на отцовской груди! Она погладила дочь по спинке, но Грейс застыла, а через секунду рыдания возобновились. Мэрилин сверкнула глазами на Дэвида.

– Пока, – выдал Дэвид.

Мэрилин побоялась, что ответ причинит ей боль, и ушла молча.

Медсестра приходила к свекру трижды в неделю, а Мэрилин не пропускала ни одной субботы. Хлопотала по дому, готовила обед. Сейчас, в гостиной на Олбени-Парк, она заново прокручивала утреннюю сцену и вообще все недавние сцены с мужем. Сколь неоспоримо раздражает она Дэвида, и как легко он перестроился с чувства вины и попыток искупить оную на какую-то брезгливую надменность. Такими глазами он не глядел на Мэрилин с айовских времен, когда Лиза только родилась, когда они оба были измотаны и, как следствие, злы друг на друга, когда им не давали покоя две дошкольницы и один младенец. Но тогда по крайней мере имелись объективные причины. И ночи – для взаимного сочувствия, для взаимного утешения у них были ночи. Господи, как же душно в этом доме и как же все бесит! Собственные волосы