Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

В общем, я очень хочу с ней как-то поговорить, но стесняюсь. Пьеро мне, конечно, советует не стесняться – мол, что тут такого? Необязательно же сразу в любви признаваться! Просто – до дома проводи, по дороге поговори на разные отвлеченные темы – про оркестр, про новую коми народную песню, которую сейчас разучиваем, про Игоря Николаича… Да мало ли… А там, глядишь, в кафе или еще куда… Но не решаюсь. Вот такой вот нерешительный. С Полиной как-то само собой получилось – вроде как она расстроенная была после двойки, я помочь подошел… А тут – чего помогать, когда Снежана гораздо лучше меня играет? И под каким предлогом предложить ее проводить? В общем, все очень сложно.

Пьеро замолчал, обиженный, – мол, тогда с кем-нибудь другим советуйся! А с кем мне советоваться? Не со Степой же, которому только Сивые Маски везде мерещатся! И с мамой тоже неловко: женщина есть женщина – только разволнуется… Да и вообще неловко как-то, не знаю почему.

С папой если? Но я с ним никогда не советовался. Тем более по таким личным делам. Мы с ним вообще редко теперь общаемся, так как-то получается. С бухты-барахты не позвонишь, тем более по такому поводу…

7

Но папа сам меня нашел. У него бывает такое. Иногда как выпьет – так мне звонит. И жалобным таким голосом:

– Как ты, сыночек?..

Тьфу. Какой я сыночек. Мне уж лет-то сколько.

Папа у меня и так довольно сентиментальный, а как выпьет – так вообще… Но мама все равно не очень хочет, чтоб я с ним общался, даже с трезвым. Она говорит:

– Он только под тем условием развестись согласился, чтоб я от раздела имущества отказалась и от алиментов! Только так и ушел, скотина. А чуть что – «сыночек, сыночек»… Шиш ему, а не сыночек.

Вообще, мама у меня хорошая. Только нервная. Ну а что вы хотите? Такая наследственность. Прабабушка с прадедушкой же мои – репрессированные были. Наша семья уже в четвертом поколении на Крайнем Севере обитает.

Прадедушку сослали сюда, потому что он выжил во время войны в немецком плену. Тогда закон такой был: кто воевал, а потом в немецкий плен попал и там выжил – должен сидеть! Потому что – чего это он выжил? Небось с фашистами сотрудничал! Так вот, бедный прадедушка сперва воевал, чуть не погиб, потом в немецком плену чуть не погиб, а потом его до кучи сюда сослали. И тут тоже чуть не погиб. Мама рассказывала: и били его, и собаками травили, чего только не было…

А прабабушка вообще не знала, за что ее сослали. Она по-русски еле говорила, сама из Молдавии… Просто – война началась, немцы в их село вошли, прабабушкину семью почти всю убили, а она каким-то чудом спаслась, бежала через границу… Ну и задержали ее, и в чем-то обвинили. И отправили опять же в наш город. Прабабушка медсестрой в лагерной больнице работала. А прадедушка где-то в кузнице, что ли… Мама точно не знает.

Ну и вот. Потом освободились они оба из лагерей, стали вольными поселенцами. Ехать из нашего города им некуда было: у прабабушки в ее молдавском селе и дом разрушен, и родственники фашистами убиты… А в нашем городе к ней уже с уважением относились, она медсестра была хорошая. Ну и осталась.

А прадедушке и нельзя было толком никуда выезжать. У него запрет был на многие города, Москву там, еще другие… Ну и он в шахту устроился – я уж говорил, наш город потому и появился, что уголь тут нашли. Месторождение богатое. Нашли – и стали строить город и шахты, чтобы уголь добывать. Строили тоже заключенные в основном. Многие там и умерли, на строительстве, – от голода, холода и болезней, и мучений всяких, и лежат теперь под безымянными крестами на Ру´днике…

А у прадедушки не только моя бабушка была дочкой, у него еще старшая дочь была, в другом городе, южном, откуда он на фронт ушел. Она довольно маленькая была, когда война началась. А прадедушка потом, уже после войны и тюрьмы, решился к ней приехать.

Бабушка моя давно умерла, к сожаленью, я ее плохо помню. А вот ее сестра – та самая первая дочка прадедушки, тетя Фая, – до сих пор жива. И до сих пор живет в том южном городе. Мы с ней по интернету иногда общаемся. По праздникам.

Она нам и рассказала однажды, как прадедушка к ней приехал навестить. Она уже школу оканчивала, а тут – он.

– Мама моя, значит, замуж вышла второй раз, – рассказывала тетя Фая. – Человек хороший попался, Николай Прохорович, воевал тоже… Маму любил и меня, я уж его папой называла… И тут – на´ тебе! Приезжает мой папа настоящий. Отсидел, значит, на Севере, приехал повидаться, здрасьте-пожалуйста!

Я его другим помнила, он веселый был до войны, стройный, все шутил, на пианино играл Вертинского – «Бразильский крейсер», значит…

А тут – совсем другой человек. Старый, весь в морщинах, сам худой, а живот большой. Печенью страдал, в тюрьме питание – сами понимаете какое. У меня уже давно другой папа был, а тут – этот.

Я из школы вышла, значит, школа рядом с домом… И вдруг – он стоит. Смотрит на меня. Я даже не узнала сперва.

– Здравствуй, – говорит.

Я ему:

– Здравствуйте…

– Ты как? – спрашивает.

– Хорошо, – говорю.

– Ты не рада?

А я – не то чтоб не рада. Ну просто как-то неловко. Я ему:

– Мама сказала, вы… ну… вы… это…

А он наклонился ко мне и шепчет:

– Сказала, что я – враг народа? Да? Что не надо со мной разговаривать? Да ты не бойся! Не молчи, Фая!

А я не молчу… Просто – молчу.

Он тогда опять:

– Вы думали, наверное, что я умер?

Я киваю.

А он:

– Да нет, как видишь, жив и… не здоров, но, главное, жив. Как мама?

– Мама… Э-э-э… – А чего я скажу? Что у мамы другой муж давно?

А он:

– Ну не стесняйся же ты! Я´ тебе отец? Или кто?

– Вы…

– Да не «вы», а «ты»! – Он крикнул, сам испугался крика своего и опять зашептал, низко ко мне наклонился: – Не чужой же я тебе человек, чтоб на вы ко мне!