Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин

Шел домой и вспоминал папин рассказ про яблоко. Вот тут, значит, где-то я его и выронил тогда, по дороге из театра, – и машина по нему проехалась, а я, значит, ревел? Ясненько. А там, на центральной площади, он от меня за горку спрятался. И я опять ревел. Ясненько. А теперь – он ревет. И что из всего этого следует? А кто его знает. Просто тяжко на душе. Как будто все внутри сдавили. Эх.

А дома мама отругала, что я так поздно, и я не стал говорить, что с папой встречался. А то еще больше отругает. Она не любит, когда мы с ним встречаемся. Говорит, что он мне только мозги компостирует, а денег шиш. Так-то да. Логично.

Но все равно папа – хороший.

Да и мама тоже.

Все хорошие.

Просто жизнь такая.

9

Ну вот, репетиция заканчивается. Снежана со своей балалайкой идет к выходу, бросив мне:

– Пока!

Даже не мне, а всем нам, балалайкам секундам.

Малюк и Жмакин кивают – пока, мол.

И я киваю.

И иду за ней.

Но каждый раз не решаюсь заговорить, черт!

А сегодня наконец решился. Хватит! Вот прямо проснулся с уверенностью, что именно сегодня я с ней заговорю!

Пьеро даже как-то с уважением со своей полки на меня посмотрел. Я вскочил, погладил его по черным волосам, поправил ему нитки (опять они перепутались, с марионетками всегда так!).

В общем, всю репетицию я сидел как на иголках, даже на того парня-домриста с его вечным «ужом обыкновенным» не очень внимание обращал. И на Жмакина с Малюком, которые всё что-то ржали, так что наконец Игорь Николаич не выдержал и со зловещей улыбкой спросил:

– Господа балалайки, я к примам обращаюсь, мы вам не мешаем? Может, весь оркестр уйдет, а вы останетесь, посмеетесь тут?

Жмакин и Малюк, кусая губы от смеха, продолжили играть.

И Снежана рядом со мной продолжила.

Я прямо не могу, когда она к нотам наклоняется. Она так мило щурится, вглядываясь в ноты! И она тогда совсем близко ко мне получается. И у меня снова приятно кружится голова. Но сейчас мы играем коми народную песню – то на балалайках, то хватаем чипсаны и дуем в них, и голова кружится и от Снежаны, и от чипсанов.

– Пока! – кивает Снежана всем нам, балалайкам секундам, и уходит со сцены, и даже со ступенек спускается так грациозно… И я все не могу оторвать от нее глаз…

А потом я услышал, как снова ржут Малюк и Жмакин. Гляжу – а они на меня смотрят и ржут! Черт!

– Ромео! – протянул Малюк.

– Дон Жуа-ан! – это Жмакин.

И снова ржут.

Ну, дураки, что с них взять. И дураки, и выпендрежники. Ненавижу таких!

И парень-домрист мимо прошел медленно, и я услышал, как он бормочет: «Уж. Уж обыкновенный. Уж…» Да почему на него никто не реагирует? Неужели он меня одного бесит? Хотя – меня многие бесят. И Жмакин, и Малюк… И классная наша, Лидия Михайловна, когда орет… И даже друг Степа иногда. Когда выдумывает про Сивую Маску, например. Ну ведь сам знает, что врет, и все равно из меня дурака делает. Хотя так-то он хороший, но иногда бесит.

И одноклассники бесят, особенно Полина эта, которая с синими волосами, и Андрей Бобров бесит. Хоть он меня и научил на гитаре играть, все равно он козел. Ну, то есть Бобер. Хотя нет, бобер – хорошее животное, он хатки в воде строит.

Я, кстати, раньше думал, что бобры – маленькие. В мультиках когда их видел. А тут попал в музей в столице республики нашей – там бобры водятся, у нас-то нет, потому что шибко холодно, а поюжнее – вполне себе. И в том музее были чучела бобров. И бобры оказались довольно-таки здоровыми. Не медведи, конечно, но тоже немаленькие.

А вообще, так жалко животных! Зачем из них чучела делают? Ну да, чтоб люди в музее на них смотрели. Ну а не посмотрели бы, и что? Лучше бы жили бобры! Нет же – убили, опилками набили и в музее поставили. Ну не узнал бы я никогда, что бобры – большие, и что теперь? Ради этого бедных бобров убивать?

Только к чему это я? А, бобры – это потому что Бобров. Ну да, вот он меня тоже теперь бесит. Из-за того, что он с Полиной. Хотя – плевать мне на них обоих! Тьфу!

В общем, тогда я мысленно плюнул в Малюка и Жмакина и пошел тоже из зала. За Снежаной.

Она одевалась и с кем-то разговаривала по телефону. И я решил ее на улице подождать. Потеплело к тому же внезапно. Даром что почти зима уже.

Оделся, вышел на улицу и стал ждать.

Но она все не шла и не шла. Выходили разные люди – и взрослые, и дети (Дом культуры – дело такое, кого там только не бывает!) – и почти все болтали по телефонам или просто в эти телефоны смотрели. И Малюк со Жмакиным вышли, и оба тоже глядели в свои телефоны.

Интересно, как люди раньше без телефонов жили? Куда они смотрели все время? Неужели друг на друга?

Вышел Игорь Николаич. Увидел меня, улыбнулся в бороду:

– Ну как? Как тебе вообще у нас?

– Хорошо… – говорю.

– Это хорошо, что хорошо. К поступлению-то готовишься?

– Да…

– Давай-давай, готовься. Я в комиссии приемной тоже буду. Так что… – И кулак сжимает: держись, мол, все получится!

Я киваю, он уходит.

А Снежаны все нет. Интересно, с кем она так долго по телефону? Может, у нее вообще кто-то есть, а я лезу? Вот смеху-то будет…

Вот она! Вышла наконец! У меня ка-ак ёкнет внутри! Знаете, это всегда так: когда кто-то тебе нравится и ты его вдруг видишь – что-то внутри ка-ак ёкает! Странно. У других же не ёкает, когда они этого человека видят. Наверное… Удивительная штука – любовь!

Она вышла, не отнимая телефон от уха, и побежала мимо меня, не замечая…

Хм. Я не ожидал, что она бежать будет. Теперь как-то глупо ее догонять. Я, правда, заранее придумал, что спросить: про поступление. Как она готовится, что разучивает, и всякое такое… Главное, хоть как-то завязать разговор, а там уж…

В общем, я потихоньку за ней побежал. Но, когда почти нагнал,