Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

было скрыто какого-нибудь тайного уродства, звериного хвостика, собачьих когтей или петушиного гребешка на голове. Твое осуждение человека напрасно и неправомерно, Лилиана, потому что он произрастает из зверя, иначе, наверное, было невозможно…» Таким образом, сюжет романа постепенно разрушает грубую схему борьбы людей-зверей против истинных людей. Один из друзей, Кеша Лупетин, размышляет о борьбе животного и человеческого в собственной душе: «Зверь терзал меня самого изнутри, постепенно разрушая во мне все тонкое, духовное… моя душа стала вновь лохматой, звероподобной…» Авторский голос в эпилоге фиксирует неудачу замысла Белки, который «хотел раскрыть мировой заговор оборотней, спасти человеческую репутацию от наветов и клеветы, а между тем не смог понять, что заговор таится в нем самом, как и в каждом человеке, и никто из нас в одиночку так и не смог справиться с этим заговором, как и с процессом собственного старения».

Эволюция, проделанная «сорокалетними», от забвения исторического времени, от погруженности в быт, лишенный выхода на более широкие сферы бытия, к созданию экзистенциального мифа В. Маканина и к синтезирующей архаичные мифологические представления с художественными принципами современного модернизма прозе А. Кима, проложила современной прозе путь к мифу, открыла широкое поле условной образности. О плодотворности этого пути говорят и последовавшие за «Белкой» произведения А. Кима – роман «Отец-Лес» (1989 г.) и повесть «Поселок кентавров» (1992 г.). Однако по этим путям шла и та литература, которая в семидесятые и в восьмидесятые годы еще не имела широких выходов к читателю метрополии. Это была потаенная литература и литература третьей волны русской эмиграции. В конце шестидесятых – в начале семидесятых годов появляются произведения А. Битова, Вен. Ерофеева, проложившие путь русскому постмодернизму. Они создаются в метрополии, но не публикуются по очевидным цензурным и политическим соображениям. С трудом находит путь к читателю и зрителю Л. Петрушевская. В эмиграции появляются романы Саши Соколова «Школа для дураков», «Между собакой и волком», «Палисандрия», сюрреалистические рассказы и повести Ю. Мамлеева. Таким образом, именно в эти годы русский модернизм и постмодернизм вновь, как и в первой половине XX века, оказывается вполне реальной альтернативой реалистическим формам познания жизни, хотя магистральный путь литературного развития продолжает быть реалистическим до середины девяностых годов.

Рубеж веков глазами современника: опыт историко-литературного описания конца XX – начала XXI века

Начало современного периода литературы датируется рубежом 1980–1990-х годов. Именно тогда прежние формы литературного процесса и закономерности художественного развития словесности сменились принципиально иными, продолжающими определять особенности литературы и по сей день. Эта смена сопровождалась событиями столь глобальными и значимыми для литературно-художественного сознания, что они не только повлияли на развитие литературы последующих десятилетий, но и изменили представления об истории русской литературы XX века, о ее глубинных специфических качествах.

Произошедшее в литературе на рубеже 1980–90-х годов оказалось сродни некоему геологическому катаклизму, приводящему к замене одной формы жизни на другую. Именно это, в сущности, и произошло в последнее десятилетие XX века: изменились не только формы литературной жизни, динамика и направление литературного процесса; изменилась сущностная основа литературы, представления о ее роли и назначении в жизни общества, о задачах творческой личности, о том, с чем обращается писатель к своему читателю. Последствия этого катаклизма коснулись всех сфер культуры, но наиболее значимые изменения произошли в литературе: она перестала быть учебником жизни, слово писателя перестало быть словом пастыря, а культура в целом утратила качество, присущее ей на протяжении последних двух столетий: она перестала быть литературоцентричной.

Новый писатель, пришедший в литературу на рубеже 1980–90-х годов, за редким исключением не только не может, но и не хочет быть реалистом, следовательно, мыслителем, всерьез озабоченным ролью человека в историческом процессе, философом, размышляющим о смысле человеческого бытия, историком и социологом, ищущим истоки сегодняшнего положения дел и нравственную опору в национальном прошлом. Если все эти темы и остаются, то в заниженном, комическом, пересмеянном варианте – как, к примеру, у В. Пелевина в его романах «Жизнь насекомых» или «Чапаев и пустота». Роль писателя как учителя жизни на наших глазах оказалась поставлена под сомнение.

В самом деле, чем писатель отличается от других? Почему он должен учительствовать? Ответов на эти вопросы современная культурная ситуация не дает, поэтому читателями, традиционно рассматривавшими литературу как учебник жизни, а писателя – как «инженера человеческих душ», нынешнее положение осмысляется как драма пустоты, драма своего рода культурного вакуума.

Масштабы подобного можно себе представить особенно наглядно, если вспомнить, что начиная с пушкинской эпохи русская культура была именно литературоцентричной: словесность, а не религия, философия или наука, формировала национальный тип сознания, манеру мыслить и чувствовать. В результате литература сакрализировалась, стала священным национальным достоянием. Формулы «Пушкин – наше все», или «Пушкин у нас – начало всех начал» определяли место литературы в национальной культуре и место писателя в обществе.

Но естественна ли была сакрализация литературы? Ее культ в сознании русской интеллигенции? Возможно, что и нет – ведь русская литература XIX и XX веков приняла на себя функции, вовсе не свойственные словесности. Она стала формой социально-политической мысли, что было неизбежно в ситуации несвободного слова, стесненного цензурой – царской или советской. Вспомним мысль Герцена: народ, лишенный трибуны свободного слова, использует литературу в качестве такой трибуны. Она стала формой выражения всех без исключения сфер общественного сознания: философии, политики, экономики, социологии. Писатель оказался важнейшей фигурой, формирующей общественное сознание и национальную ментальность. Он принял на себя право бичевать недостатки и просвещать сердца соотечественников, указывать путь к истине, быть «зрячим посохом» народа. Это означало, что литература стала особой формой религии, а писатель – проповедником. Литература подменила собой Церковь.

Подобная ситуация, сложившаяся в XIX веке, стала особенно трагичной в XX столетии, в условиях гонения на Церковь. Литература оказалась храмом со своими святыми и еретиками, тексты классиков стали священными, а слово писателя могло восприниматься как слово проповедника. Литература как бы стремилась заполнить нравственный и религиозный вакуум, который ощущало общество и его культура. Но беда в том, что слово художника – не слово пастыря. Ничто не может заменить обществу Церковь, а человеку – слово священника. Литература, взяв на свои плечи непосильную ношу, «надорвалась» к концу века. Фигура писателя как учителя жизни оказалась вытеснена еретиком – постмодернистом. Отсюда и трагическое для общества ощущение утраты последней веры, драма культурного вакуума, который раньше заполняла литература. Ведь именно в ней находили ответы на «проклятые вопросы», она формировала общественное сознание, давала ориентиры движения в историческом потоке, определяла перспективы и указывала на тупики, являла образцы подвижничества или нравственного падения. Именно в литературе XIX столетия сформировались национально значимые