ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

стояла над цветочным горшком с пересаженным кустом хризантемы - собиралась отвезти в Вырицу, высадить сегодня на кладбище, но не дала погода. За стеклом намокала улица, сквозь щели в рамах в комнату лезла грусть. Делать ничего не хотелось.

Взял телефон Миша.

- Я? - Лицо его вытянулось. - Не понял. А вам-то что? Тоне? Антонине Васильевне?

Она уже была в коридоре.

Миша сунул ей в руку трубку и пальцем покрутил у виска.

- Псих какой-то, - шепнул он ей. - Спрашивает тебя.

Кто звонит, она догадалась сразу.

- Здравия желаю, - донёсся знакомый голос, приглушённый телефонным эфиром. - Как тогда отпраздновала с сестрой?

- Хорошо, - ответила Антонина.

- А трубку брал, это кто? - игривым голосом спросил Александр Лаврентьевич. - Что это у тебя за мужчина?

Миша всё стоял в коридоре, вопросительно уставившись на неё. Она улыбнулась внуку и показала рукой на комнату: мол, нормально, свои, иди. Миша пожал плечами и отправился корпеть над компьютером.

- Мало ли... - скокетничала она. - Неужели я такая старуха, что не могу иметь при себе поклонников? Я же интересная женщина и красивая, сами же говорили. - Она хохотнула в трубку и подмигнула отражению в зеркале, висевшему над тумбочкой в коридоре.

На другом конце замолчали. Потом в трубке что-то застрекотало, будто в проводе завёлся сверчок. Она слушала этот стрёкот, ожидая продолжения разговора. Но продолжение почему-то не наступало. А стрёкот в телефоне не утихал.

- Эй, вы зачем стрекочете? - не выдержав, спросила она. По лицу, отражающемуся в зеркале, пробежала недовольная тень.

- А? - ответил ей Александр Лаврентьевич под густой аккомпанемент сверчка. - Извини, это я бреюсь, у меня электробритва работает. Не могу же я небритым к тебе приехать. Ну так как там насчёт поклонников?

- Нормально насчёт поклонников. - Она мотнула перед зеркалом головой.

Антонина уже жалела, что дала ему телефонный номер. Всё выходит в точности как по писаному: дашь мизинец, руку откусит. Хотя - стоп! - он не знает адрес. Она снова подмигнула сама себе.

- Интересно как у вас получается, - ровным голосом сказала она, - то есть я себе уже не хозяйка, раз ко мне без приглашения можно?

Голос бритвы в телефоне умолк.

- Так пригласи. - Александр Лаврентьевич теперь выступал соло. - И с поклонниками заодно познакомь.

Она вздохнула и сказала уже без юмора:

- Здесь поклонник у меня только внук. - И добавила с лукавой смешинкой: - Знала бы, какой вы ревнивый, ни за что бы с вами не познакомилась.

- Я готов. - Александр Лаврентьевич произнёс, как отрапортовал. - Говори адрес, записываю.

Он явился в мокром плаще, коронованном полостью капюшона, и был похож то ли на морехода из какого-то забытого фильма, то ли на средневекового инквизитора. Вынул из-под плаща букет и коробку с маленьким тортом.

- По традиции, - сказал он про торт и поставил его на тумбочку. - И от сердца. - Он протянул букет.

- Гвоздики - цветы Победы. - Она вспомнила про хризантемы в горшке, что приготовила посадить на кладбище. Втянула цветочный дух и пристроила букет рядом с тортом. - Вешайтесь, не то затопите мне прихожую.

- Где у тебя гальюн? - спроса он, уже раздевшись и дёргая поочерёдно все двери - в ванную, в кладовку, на кухню. - Час уже как терплю, в вашем Купчино одни только платные.

Наконец он нашёл искомое и засел, защёлкнувшись на защёлку.

Миша высунулся из комнаты.

- Что за зверь? - поинтересовался он.

Ему ответил низкий трескучий звук, просочившийся сквозь дверь туалета, - будто неумелый трубач примеривается к новому инструменту.

Антонина глуповато хихикнула.

- Обосрался? - спросил её Миша.

Она кивнула и рассмеялась, не удержавшись.

Справив дело, Александр Лаврентьевич замурлыкал про отважного капитана, вышел из домашней кабинки и увидел внука Антонины Васильевны.

- Как успехи на трудовом фронте, молодой человек? - Александр Лаврентьевич твёрдым шагом сократил расстояние между собой и новым для себя персонажем до длины вытянутой руки. - А на личном? - Он ему подмигнул и схватил Мишину руку, накрыв её целиком ладонью своей левой руки.

Мишино лицо посерело. Он выдернул ладонь из ловушки, в которую она угодила, боком проскользнул в ванную, закрылся и пустил воду.

- Однако молодежь нынче пошла, - скривился Александр Лаврентьевич, шевеля челюстью. - Ей руку, а она - фигу. Это кто? - кивнул он на ванную.

- Миша, внук. - Антонина взяла торт и цветы. - Здесь тапки, вода вон там, руки помыть, пока ванная занята, - показала она гостю на кухню.

- Интересно. А где же его мамаша? - Он её как будто не слышал. - Почему он не с ней, а с тобой? Интересно.

Он нагнулся за тапками, торчащими из-под низкой тумбочки, взял их в руки, с подозрением оглядел и убрал на место.

- Я в носках похожу, пол, гляжу, вроде чистый, а носки свежие, я несвежие не люблю, каждый день меняю их, так что за чистоту не бойся.

- Как хотите, мне всё равно, хоть в уличных ботинках ходите. - Антонина прошла на кухню, взяла вазу, набрала в неё из крана воды. Обрезала у стеблей концы и поставила букет в вазу. - Борщ будете? На второе макароны по-флотски.

- Мы - флотилия, у нас по-флотильски. - Гость уже оседлал стул и высился над плоской столешницей, барабаня по ней пальцами, как хозяин. - Оппаньки, какая тут у тебя лягушка! Ой, красавица.

Антонина сначала не поняла, потом проследила взгляд, которым гость оглаживал пепельницу, которая стояла на подоконнике.

- Подари, что хочешь отдам тебе за неё. Я лягушек коплю.

Александр Лаврентьевич был уже рядом с пепельницей и теперь оглаживал её фарфоровые бока подушечками пальцев, не взглядом.

- Вы серьёзно? - Антонина глянула на него отчего-то с жалостью, как глядят на городских сумасшедших. - А почему лягушек?

- Сам не знаю, просто люблю, и всё. В детстве, помню, возьмёшь в руки эту царевну, вставишь ей соломинку в задницу, надуешь. - он нашёл у пепельницы-лягушки зад и приставил к нему жёсткие губы, чтобы показать как, - бросишь в воду, а она барахтается, смешно. У меня дома везде лягушки - в шкафу, в серванте, в ванной, в кухне, на телевизоре. Глиняные, железные, деревянные, каменные, фарфоровые, любые. Двести сорок штук уже скоплено, твоя двести сорок