Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Я сбегаю на дно оврага и бегу туда, где стучал пулемет. Взбираюсь по склону наверх и застываю. Выбросив руки вперед, вниз лицом лежит немец. Дальше, поперек склона, второй. На самом верху отец. Из-под руки у него торчит что-то темное. Подбираюсь к нему. Темное — это приклад пулемета. Лежим неподвижно. Бой впереди постепенно утихает. Всадники собираются на опушке. Мы с отцом отправляемся назад к телеге…

До самого Тима едем метрах в ста от дороги.

В Тиму грязь непролазная. Колеи изрыты; видно, что проехало много телег. Кое-где мелькают фигурки людей. На нас не обращают внимания.

У двухэтажного дома останавливаемся. В нем, наверно, помещалось какое-то учреждение. Въезжаем во двор. Отец распрягает лошадь и задает ей овса. Входим. Я пробегаю по комнатам. На полу бумажки валяются, натоптано, окурки набросаны. В одной комнате плита есть и в углу стол с перебитой ножкой. Здесь мы располагаемся. Я стараюсь по губам определять, о чем говорят взрослые, но не могу. Отец разыскал сена и принес в комнату. Мы с ним оторвали от забора доски, раскололи их и растопили плиту. Свечку не зажигаем, и освещается комната только пламенем горящих дров. Отец что-то говорит маме и уходит.

На дворе совсем стемнело. Дина сидит на соломе, обхватив колени, и молча смотрит в топку. Глядя на нее, вспоминаю Нелю. Вот так же и Неля сидела на оглобле, когда я подошел к ней. Мама возится с кастрюлями у плиты. Я сижу у самой дверцы и слежу за огнем. Неожиданно в правом ухе что-то щелкает, сразу же такой звук раздается в левом, и я слышу какой-то шум и звон. Вот и звон проходит, а шум продолжается. Смотрю на маму.

— Что такое? — спрашивает она.

— Что это шумит?

— Где?

Я не знаю, где именно, и удивляюсь: слышу ее голос. Мама заглядывает мне в уши и вздыхает.

— Я слышу, — говорю тихо.

Закрываю уши ладонями, снова открываю. Получается так, будто гудит самолет. Постепенно шум разделяется на отдельные звуки. Я разбираю: это гудит огонь в плите, а это шипит жир на сковородке. Мама звякнула крышкой кастрюли.

Дина говорит:

— Мама, а мы долго еще будем ехать или останемся в этом доме?

Мама смотрит на нее, вздыхает и говорит:

— Посмотрим, доченька, скоро папа придет.

— Я все слышу, мама!

Она наклоняется и целует меня.

Приходит отец и с ним человек. Отец поставил бидон около плиты и садится на солому. Пришедший усаживается рядом.

Мама подает нам с Диной миску вареной картошки. Отец и его товарищ дуют в кружки и пьют молоко.

— Это Николаев — я тебе говорил, — сообщает отец маме.

— Я вас немного помню, — говорит мама.

— Немцы Курск взяли.

Мама вздыхает.

— Так что все подались на Брянщину, — говорит тихо Николаев. — Емельянов позавчера ушел с тремя. Ты знаешь, этот Майкин Василь Василич… Я думал, он забьется куда-нибудь в щель или, чего хуже, продастся немцам. А ведь он сам четырех человек привел.

— Бухгалтер, что ли?

— Ну да.

— Оружия нет никакого. Как соберемся с духом, может, вернемся сюда скоро.

Отец выпил молока и молчит.

— Я только тебя и ждал.

Отец вынимает из карманов пачку документов и передает Николаеву.

— Кочубеева и его напарника. Могут вам пригодиться. А остальные я собрал с убитых. Переправьте. Пусть хоть родным сообщат. А может, не нужно этого?

— Во всяком случае, перешлем.

— Может, оставить их в деревне, а я с тобой? — говорит отец.

— Только этого не делай. Ты и пяти дней не протянешь там.

Мама наливает в кружки молоко и говорит:

— Дети, ложитесь спать.

Мы разуваемся. Устраиваем себе подушки из сена. Мама застилает их простыней. Засыпаю под тихий неторопливый разговор и глухой гул далекой канонады…

На следующий день Николаева нету. Отец возится с лошадью и подмазывает колеса телеги дегтем. Из соседнего дома все время выглядывает в окно женщина и смотрит на наш воз. Я выхожу на улицу и осматриваюсь. Женщина, обутая в большие сапоги, проносит мимо ободранного барана. На голове его и на кончиках ног видна шерсть. Где она взяла барана? Вон через улицу проходят трое. Один из них, кажется, вчерашний Николаев. Он смотрит сюда и указывает рукой. Да, это он. Рядом с ним высокий парень с винтовкой на плече и девушка. Она тоже с винтовкой, в тужурке и в пилотке. Она поворачивается, и я раскрываю рот — это моя Таня. Все трое скрываются за углом. Как она сюда попала? Нет, это не Таня. Да нет же — Таня! На тротуаре и на дороге грязь и лужи. Я бегу не разбираясь. Далеко они не могли уйти. Заворачиваю за угол — никого нет. Калитка первого двора открыта, и мне кажется, что она еще качается. Вбегаю во двор. Тихо и пусто. Дверь на веранду приоткрыта. Заглядываю туда и поднимаюсь по ступенькам. На веранде опять никого. Подхожу к двери в комнату и только берусь за медную ручку, как дверь открывается и выходит усатый худой старик в очках и в фуражке. Он смотрит на меня удивленно.

— Ты зачем здесь?

Торопливо объясняю, что мне нужна Таня.

Когда упоминаю винтовку на ее плече, старик вздрагивает. Подозрительно смотрит сквозь стекла веранды во двор, оглядывает стены, где на гвоздях висят пилочки, топор и еще что-то.

— Иди, иди, — подталкивает он меня к выходу, — твои кто родные?

Ничего не отвечаю и выбегаю.

На углу вижу пожилую женщину, она несет ведра с водой на коромысле. Ребята моих лет играют на сухом месте в пристенки.

Отправляюсь обратно.

Мама стирает что-то в бочке под трубой.

— Ты где пропадаешь?

Рассказываю.

Она говорит, что Тани здесь быть не может, что я обознался, показывает на ноги, они у меня по щиколотку в грязи и, конечно, мокрые.

— Иди в комнату.

В комнате разуваюсь, ложусь на сено и думаю о Тане.

Под вечер мимо нас по улице прошел отряд бойцов, и за ними проехали телеги с вещевыми мешками. Попозже прошло вразброд несколько бойцов. Отец разговаривал с ними. Как стемнело, мы выехали из Тима. По дороге отец вдруг сует вожжи мне, сам ложится. Мама дает ему пилюлю и говорит:

— Осталось пять штук.

Дорога идет под гору, и лошадь везет легко. Потом начинается подъем. Раскаты взрывов гремят и справа, и впереди, и сзади. Почти по всему горизонту видно зарево пожаров. За ночь раза четыре останавливаемся, чистим