Шот, или Кое-кто в моём рюкзаке - Елена М. Клишина

Размышления о свободе

Я шел по улице с рюкзаком на груди. Ничего не видел перед собой, потому что все время смотрел внутрь и беспокоился о том, что Шот может выпрыгнуть. Ну мало ли: сейчас ей резко полегчает от лекарств, и она решит, что с нее достаточно спокойной жизни и можно уже вернуться к жизни бродяжьей. С другой стороны, если дернет сейчас от меня, то и пусть. Я даже не расстроюсь. Каким же я идиотом буду выглядеть, если побегу за ней с расстегнутым рюкзаком на груди, с расставленными в стороны руками, кыскыская и умоляя! Да еще и денег в клинике пришлось отдать нормально так – все то, что дала мне вчера мама, и еще пришлось позвонить и попросить, чтобы перевела. И еще сколько раз туда ходить? Доктор сказала: «По состоянию, но не меньше семи дней». Если каждый день столько отдавать, это же никаких денег у меня не останется. Не могу же я каждый раз просить у мамы – в копилке уже почти пусто, я и раньше в нее заныривал, не предполагал, что деньги могут понадобиться на что-то важное. Так что, если не хочет, пусть бежит. Если хочет, то пусть остается.

Так я шел, размышляя о том, что все свободолюбивые существа должны жить на свободе. Вот я, например. Когда-то и у моих родителей наступит день отпускания меня на свободу. Очень верю в это.

У нас с ними уже был однажды разговор на эту тему. Я, когда был маленьким, как-то высказался в духе, что не желаю подчиняться чужим правилам и никто не вправе меня заставлять. Мама сказала:

– Так. Давайте разберемся. Внесем, так сказать, ясность в этот вопрос раз и навсегда. По закону Российской Федерации, за детей до восемнадцати лет несут ответственность их родители. Или опекуны. Или социальное учреждение – попросту детский дом. Тебе какой из этих вариантов больше нравится?

– Вообще-то никакой, – сказал я, булькая ложкой в тарелке. Мой протест в тот день заключался против борщей, щей, рассольников, другой неприятной мне пищи и вообще кормежки по расписанию.

– Ну, собственно, ты же не собираешься жить на улице? – спросила мама.

Собственно, мне тогда было лет шесть, и я плохо себе представлял, что такое жить на улице. Поэтому не видел в этом ничего страшного. Уходишь из дома с гордо поднятой головой и красиво скитаешься, пока они все не осознáют, не побегут за тобой, вернут домой и сами исправятся, не будут приставать со всякими глупостями.

Это сейчас я вдруг начал понимать, что в этом нет ничего красивого. Ребенок, в общем-то, мало чем отличается от кошки – по своей беспомощности. Я, по-моему, тогда даже адреса нашего толком не помнил, номеров телефонов родителей не знал. В школу еще не ходил и вообще соображал похуже, чем сейчас. Если бы я потерялся, то кто знает, отвели бы меня или нет добрые люди в полицию или в больницу. Может быть, я тоже, как Шот, заболел бы какой-нибудь дрянью, провалялся бы под каким-нибудь кустом, а потом бы выполз к людям просить их о помощи. М-да, картинка нарисовалась очень яркая. Но от нее мне стало не по себе.

Тогда мама сказала мне:

– Давай договоримся. Так как до твоих восемнадцати лет я несу за тебя ответственность, поживи, пожалуйста, до этого времени по нашим правилам. Как только исполнится восемнадцать, можешь уходить куда хочешь. Ну, или оставайся – мы примем любое твое решение.

Но я решил поторговаться:

– Может быть, тогда я смогу уйти в семнадцать?

– Ты смотри, какой хитрый, – встрял тут папа, который пил чай вроде молча, но на его лице было написано, что ему очень интересно, чем закончится наш диалог про свободу личности. – Он ведь так и лет до десяти-одиннадцати доторгуется!

– Нет, он будет следовать букве закона, – как-то уж слишком торжественно закончила мама.

А потом они по очереди, друг за другом, вышли из кухни, и я услышал, как они закатились от смеха в коридоре.

– Нет, ты слышал? – шепотом произнесла мама. – Откуда в нем вот это все?

Сквозь приглушенный смех папа таким же шепотом начал скандировать:

– Сво-бо-ду по-пу-га-ям! Сво-бо-ду…

И они снова засмеялись вполголоса, еще рты, наверное, ладонями зажимали, чтобы я не услышал. А я услышал.

Это было обидно. Я говорил с ними о серьезных вещах, а они опять все превратили в цирк!

– Надо не забыть записать, – сказала мама и пошла в комнату доставать свою тетрадочку.

Тогда я еще не понимал, зачем что-то сказанное мной записывать. Но потом понял, и это было обидно вдвойне! Я как-то случайно, не так давно, нашел у нее эту тетрадочку, разобрал ее бегучий взрослый почерк кое-как, вышел с ней в руках в центр комнаты и спросил, едва сдерживая слезы:

– Это что такое вообще?

– Ой, Тёмыч, да это для семейной истории. Записываю твои афоризмы – разные мысли о всяком. Потом станешь взрослым – интересно будет вспомнить.

И я, как дурак, поверил – примерно как в те времена, когда мама, посмеиваясь, записывала про «свободу попугаям». Потом, когда я стал чуть старше, у меня все сошлось. Да им просто смешно! Для них это приколы!

С тех пор я изредка тайком наведывался к маминой тетрадочке, чтобы посмотреть, что еще ей из моих вполне умных выражений показалось смешным.

Среди моих «афоризмов» я нашел:

«Я же сильный, я поел». Ну, это совсем детское. А что, они же сами мне говорили: «Поешь как следует, чтобы сил прибавилось». Это еще было до того, как я разобрался в белках и углеводах.

«Не люблю истории про женщин в беде» – это я сказал, когда мама предлагала поехать на спектакль «Золушка». Не хотелось отрываться от игр в телефоне, тем более на глупую девчачью сказку.

«Ты думаешь, что ты для человека главная, а для человека главный – он сам» – это было сказано, когда мама в очередной раз призывала меня к порядку: то ли игрушки собрать, то ли мыться идти, а я опять люто обиделся и высказался против несправедливости. В самом деле, я что, сам не могу определить, мешают ли мне игрушки и пора ли мне идти мыться?

Как я только не порвал ее, эту тетрадку?! А зря. Потом мама ее перепрятала. Лежит, наверное, сейчас где-то, хранит мои вполне умные слова, которые родителям почему-то кажутся смешными.

Ну и вот мне уже двенадцать. Что, если через шесть лет мама скажет: «Помнишь наш уговор? Ты свободен,