Шот, или Кое-кто в моём рюкзаке - Елена М. Клишина

– У него их не было ни в пять, ни в десять, нет сейчас и вряд ли будут потом. Если мы никак ему не поможем. Пока еще можно как-то с этим помочь.

– Да ладно! – воскликнул папа. – Почему ты так уверена?

– Потому что это факт. И ты, пожалуйста, тоже попробуй принять его, а не отрицать. Просто ты еще на стадии отрицания…

– А ты, значит, на стадии принятия? – продолжал ерничать папа. Не люблю, когда он такой.

«Да, это факт, – подумал я. – Друзья мне как-то не очень нужны». Я не очень понимаю, зачем человеку нужны другие люди. Ну, зачем мама и папа – это понятно, это дано по условиям задачи. А остальные зачем? Ну, я готов признать, что другие люди нужны для чего-то. Но чтобы просто так?

– И в чем заключается этот твой эксперимент? – спросил папа.

– Наш сын – эмоционально холодный человек, он ни к кому не привязан. Мне кажется, это странно и неправильно, потому что человек – существо социальное, и все мы не в лесу живем, и нам приходится постоянно вступать в какие-то взаимодействия. Я уже не говорю про дружбу, любовь, создание семьи. Если он сейчас этому не научится, как он будет жить дальше? Ну, например, когда нас не будет рядом?

– Ты бы поменьше всяких своих психологов в интернете читала. Я давно говорю, что надо забрать у него все гаджеты, дать хорошего пенделя, чтобы он встряхнулся, и отвести, допустим, на нормальный такой мужской спорт – дзюдо там, или футбол.

– Его нельзя ломать! – воскликнула мама. – Давай я заберу у тебя все гаджеты, дам хорошего пенделя и заставлю бороться или бегать с потными мужиками! А что? Буду делать из тебя идеального человека!

– Ага, – сказал папа. Я даже сквозь двери и стены видел, как он ухмыляется. – Ну, давай, попробуй.

– А почему тогда с ним так можно?

– Короче, я понял. Ты хочешь посмотреть, как долго он будет проявлять интерес к этой кошке, – подытожил папа.

– Ну да, – ответила мама, – вроде того.

– Типа, он почувствует привязанность к животному, а потом переключится на людей?

– Не знаю. Наверное.

– Почему я опять должен оплачивать какую-то вашу лабуду? – сказал папа. – В общем, так. Я понимаю, что пристроить больную кошку маловероятно. Долечивайте ее, а потом подальше с пляжа. Ну, в смысле, отдавайте ее куда-нибудь.

– Ну а если он по-настоящему к ней привяжется?

– Давай поспорим на что хочешь, что через неделю убирать в кошачьем лотке и мыть ее миски будешь исключительно ты! – возразил папа. – Тебе это быстро надоест, и ты заведешь новую песню – зачем ты вообще пошла у него на поводу и как тебе хорошо жилось без кошки…

– Хорошо, давай поспорим, – перебила его мама. – Мы даем ему деньги на ветеринарку, а если по-твоему не произойдет, ты берешь все свои слова обратно, признаешь за кошкой право остаться в нашем доме и прекращаешь все эти разговоры о непомерных расходах на всех нас, о’кей?

– Две недели, – сказал папа. – У вас две недели, чтобы убедить меня в том, что наш дом не превратится в свинарник, а наш сын не спихнет заботы об этом куске шерсти на тебя.

– Идет, – ответила мама.

«Ну что же, Шот. Похоже, мама выбрала нашу сторону, и теперь нам надо поддержать ее. И я не собираюсь переключаться на людей. Просто я хочу доказать папе, что я не такой, каким он меня видит».

Милая, милая Шот

Хорошо, у нас есть две недели, но это жесть как мало, чтобы осуществить задуманное мною. Придется чем-то пожертвовать, например школой. Аха-ха, давно хотел попробовать, делаю это без всякого сожаления. Ну, по крайней мере пропущу еще один день. Свожу Шот к ветеринару на уколы, а потом засяду за одно дело. Есть у меня мысль, как доказать папе, что мы с Шот не такие уж бесполезные. Ну уж на корм и опилки мы вполне можем заработать.

Я дождался, когда все уйдут, – пришлось сказать, что мне ко второму уроку, чтобы не спрашивали, почему я не собираюсь. Как только за родителями закрылась дверь, я стал одеваться – надел толстовку с капюшоном, куртку и стал упаковывать Шот в рюкзак. Она несколько ожила за эти дни, и поймать ее было не так-то легко. Она теперь явно понимала, куда я собираюсь ее нести, и спряталась в шкаф, зарывшись в стопку моих свитеров и футболок. Ведет себя как ребенок! Я тоже стараюсь закрыться в туалете и оттягивать выход к зубному до последнего. Но то я, человек, а как кошка может сообразить, куда ее сейчас потащат? Кто поглупее списал бы это на кошачий ум или на кошачью телепатию, но я предпочитаю «Л» – логику: Шот видит рюкзак, она уже знает, что этот предмет не сулит ей ничего приятного, вот и упирается. Ну, иди сюда, ты же не хочешь окочуриться от болезни, от которой умирает тридцать процентов заболевших кошек! Жила бы ты на улице, мне было бы все равно, но ты сама обнимала меня за ногу, так что не сопротивляйся!

Я кое-как выковырял Шот из шкафа. Она выпустила когти, и вместе с ней с полки вывалилась пара свитшотов. Шот и свитшоты. Забавно, надо будет использовать. У меня есть кое-какой план, но, к сожалению, в него нельзя вписать производство каких-нибудь сувениров с изображением Шот, хотя смотрелось бы неплохо.

С трудом мне удалось отцепить когти Шот от свитеров и своей толстовки, собрать в пучок ее растопыренные лапы и упаковать в рюкзак. По дороге она подвывала, если только кошки умеют подвывать, каким-то уж совсем дурным голосом, и прохожие оглядывались на меня, несущего рюкзак на животе, в котором что-то шевелится и издает сатанинские вопли. В первый раз она была сговорчивее или, наверное, просто не хватало еще сил на протесты.

Самое интересное было в том, что когда мы пришли к ветеринару, то… нас не приняли. Ночью в клинике прорвало трубу с горячей водой, и теперь там было полно народу: и врач с татушкой, и администратор Генриховна, и еще какие-то люди, которые собирали воду тряпками, выносили мебель и всякое разное на просушку. Только Ди среди них я не видел.

А как же мы с Шот? Внутрь