Хрустальные города - Евгения Сергеевна Овчинникова

плюс стоимость проданной комнаты на 6-й Советской, тогда можно купить двушку в спальном районе. А может, если хорошо поискать, – однушку в центре, тогда не придется много времени тратить на дорогу, да и к центру тетя привыкла. С другой стороны, везде требуются детские медсестры, работы и в спальных районах навалом…

Тетя обсуждала свои планы на кухне с соседями во время готовки. Те тоже рассказывали: «Вот продадим!», «Вот заживем отдельно!». Максим, если было время, присаживался на подоконник, смотрел во двор-колодец и слушал. Обсуждаемое будущее казалось приятным, даже грандиозным. Максим понимал, что некоторые соседи, скорее всего, никуда не переедут. Впрочем, он верил, что тетя осуществит задуманное, хоть появление племянников несколько отодвинуло ее планы. Она констатировала это с сожалением, но Максим никогда не чувствовал упрека в ее словах.

Часто, сидя вот так, он наблюдал за одиноким деревом во дворе-колодце. Двор был крошечный: пятачок с машинами, вазон для цветов и тополь. Скрытый от ветра, тополь жил в тепле, поэтому начал желтеть только к октябрю. Максим смотрел на опадающие листья, на окна. Дождь стучал по жестяному подоконнику, а жизнь на коммунальной кухне шла своим чередом.

Обсуждали переезд, цены на продукты и, конечно, военные новости. Со временем Максим понял, что были те, кто за, но немало тех, кто против. В их квартире все были за. Они обсуждали Мариуполь и Попасную, отход из Харьковской области, проклинали Ельцина, Зеленского, нацистов и Бандеру. Наши всегда были правы и по умолчанию – герои, враги имели волчий оскал, выглядели уродливо и вели себя бездушно.

Соседи по очереди подходили курить – на подоконнике стояла пепельница, а дым выдыхали в открытую форточку. Максим наблюдал, как клубы дыма уплывали наружу, и думал, что соседи относились к ним хорошо, потому что считали своими.

Разговор о жизни и войне заканчивался мгновенно, как выключалась плита. Раз – и всё. Суп готов. Максим головой понимал, но не мог осознать, что до сих пор люди прячутся от снарядов, прилетающих с обеих сторон. Только хотелось взять за руку всех, кто сидит в подвалах Донецка или Бахмута, и вытащить их прямо в питерскую коммуналку, к кухонным беседам. Там были страх и холод, здесь – кипящий суп, тополь, открытая форточка.

С мамой они созванивались часто. Говорили о простых вещах – оценках по русскому (надо же, пятерки!), литре и английскому. По английскому были трояки, но это неудивительно: в Мариуполе Максим учил его с пятого класса, а здесь – языковая гимназия, углубленное изучение с первого. Катя за полтора месяца получила только пятерки, чему мама сильно удивлялась.

– Какая молодец! Ожидала, что будет хуже. Ей диагноз ЗПРР только в прошлом году сняли.

– Ты же сама говорила, что она хорошо… – Максим вспоминал слово.

– Скомпенсировалась, – подсказала мама. – Да уж. И все сама. Удивительный случай. Обычно такие дети выравниваются годам к десяти. Повезло нам с ней.

– Прикольная она, ага, – соглашался Максим.

Подобные разговоры повторялись из раза в раз, и маме не надоедало спрашивать, а Максиму – хвалить сестру.

Но однажды он спросил у матери: она за или против?

Мама вздохнула и ответила:

– Все к этому шло. Эта война – как лавина. Как время года. Нельзя быть за зиму или против нее, она просто наступает. Понимаешь?

– Угу, – пробормотал Максим.

Он стоял напротив входа в младший корпус, ждал Катю. На площадке бесились дети. Максиму нечего было возразить.

Из школы вышла сестра в распахнутой куртке, помахала ему шапкой.

– Ладно, мам, всё, Катька вышла, – сказал он в трубку.

– Давайте там… – И никаких тебе больше наставлений или «воспитания», отличная досталась мать. Но все-таки она не удержалась: – Только не смотри видео от беженцев, – попросила она.

– Почему?

– Там много горя. Можно потеряться.

Максим положил телефон в карман, потому что Катя уже скакала перед ним. Он застегнул ей куртку, натянул шапку, и, взявшись за руки, они направились к дому.

Сразу, как появилась свободная минута, Максим забил в поисковике «беженцы». Максим листал и листал ленту, и она не кончалась: беженцы в Питере, Москве, Белгороде, Ростове и Воронеже, в Алуште, Геленджике, Риге, Варшаве, Лондоне, Берлине… в городах поменьше и в деревнях по всей Европе и России. Ролики были и домашние, и постановочные, от личных каналов и от новостных. В них, как и в жизни, авторы были за одну из сторон и рассказывали свою историю. Истории возвращали Максима обратно в холодный мокрый подвал, когда при свете мигающей лампочки они прислушивались к прилетам. В грохоте Максим не успевал ничего чувствовать, кроме ожидания взрыва и самого взрыва, от которого ходуном ходил пол под ногами. До следующего свиста сердце замирало, и Максим тоже. Через несколько секунд снова раздавался приближающийся свист, и он отсчитывал вдохи и выдохи до взрыва.

Впрочем, мама ошиблась по поводу горя и ненависти. Да, они были, но еще больше было облегчения, слов благодарности, любви. Особенно дед из Мариуполя – он трогательно рассказывал, что не мог уехать и бросить своих козочек и как соседи ему помогали.

Максим смотрел ролики, пока у него не закончился трафик. Он потратил на покупку гигабайтов последние деньги на счете, но и они быстро закончились.

В школе Максим ни с кем особо не общался, немного стеснялся. Свободного времени у него почти не было: тетка набрала дежурств, и Катя, ее уроки и внеурочка были на Максиме.

Он выкладывал в общий чат домашку, когда просили, давал советы по литературе, по химии, которые давались ему легко, ставил смайлики на смешные сообщения – в общем, вел себя как нормальный член коллектива (так выражалась классная в Мариуполе – кстати, где она сейчас?). Класс принял его, но Максим не мог бы выразить словами, почему чувствовал себя отдельно от остальных. На переменах он выходил в коридор и читал, прислонившись к стене.

Однажды в начале ноября одноклассники решали общим голосованием, сбежать ли коллективно с последнего урока, или лучше не злить Зинаиду Геннадьевну. Собрались в закутке холла на третьем этаже. Сначала все были за, но, когда Грузин напомнил, как орала классуха в последний раз, большинство проголосовало против. Даня, подавший идею, пришел в бешенство.

– Грузин, ну ты чё? Ни себе, блин, ни людям! – разорялся он.

Давид, видимо, смутился, что его аргумент повлиял на исход голосования. Но он удалился с гордо поднятой головой и ровной спиной, несмотря на то что был с костылями.

Третий раз проголосовали за, и Даня запрыгал с радостными криками.

Одноклассники стали разбредаться.