Одесские рассказы. Конармия - Исаак Эммануилович Бабель

увидел, что Бенчик ползет с другой стороны двора и держится у стенки. Старик подкрался неслышно к биндюгам, он всунул голову в конюшню и засвистал лошадям, и лошади сбежались, чтобы потереться мордами об Менделеву голову. Ночь была во дворе, засыпанная звездами, синим воздухом и тишиной.

– Тсс, – приложил Левка палец к губам, и Бенчик, который лез с другой стороны двора, тоже приложил палец к губам.

Папаша свистел коням, как маленьким детям, потом он побежал между площадками и брызнул в подворотню.

– Анисим, – сказал он тихим голосом и стукнул в окошко дворницкой. – Анисим, сердце мое, отопри мне ворота.

Анисим вылез из дворницкой, всклокоченный, как сено.

– Старый хозяин, – сказал он, – прошу вас великодушно, не срамитесь передо мною, простым человеком. Идите отдыхать, хозяин…

– Ты отопрешь мне ворота, – прошептал папаша еще тише, – я знаю это, Анисим, сердце мое…

– Вернись в помещение, Анисим, – сказал тогда Бенчик, вышел к дворницкой и положил руку своему папаше на плечо. И Анисим увидел прямо перед собой лицо Менделя Погрома, белое как бумага, и он отвернулся, чтобы не видеть такого лица у своего хозяина.

– Не бей меня, Бенчик, – сказал старый Крик, отступая, – где конец мучениям твоего отца…

– О низкий отец, – ответил Бенчик, – как могли вы сказать то, что вы сказали?

– Я мог! – закричал Мендель и ударил себя кулаком по голове. – Я мог, Бенчик! – закричал он изо всех сил и закачался, как припадочный. – Вот вокруг меня этот двор, в котором я отбыл половину человеческой жизни. Он видел меня, этот двор, отцом моих детей, мужем моей жены и хозяином над моими конями. Он видел мою славу и двадцать моих жеребцов, и двенадцать площадок, окованных железом. Он видел ноги мои, непоколебимые, как столбы, и руки мои, злые руки мои. А теперь, дорогие сыны, отоприте мне ворота, и пусть будет сегодня так, как я хочу, пусть уйду я из этого двора, который видел слишком много…

– Папаша, – ответил Беня, не поднимая глаз, – вернитесь к вашей супруге.

Но к ней незачем было возвращаться, к мадам Горобчик. Она сама примчалась в подворотню и покатилась по земле, болтая в воздухе старыми, желтыми своими ногами.

– Ай, – кричала она, катаясь по земле, – Мендель Погром и сыны мои, байстрюки мои… Что вы сделали со мной, байстрюки мои, куда дели вы мои волосы, мое тело, где они, мои зубы, где моя молодость…

Старуха визжала, срывала рубаху со своих плеч и, встав на ноги, закрутилась на одном месте, как собака, которая хочет себя укусить. Она исцарапала сыновьям лица, она целовала сыновьям лица и обрывала им щеки.

– Старый вор, – ревела мадам Горобчик и скакала вокруг мужа, и крутила ему усы, и дергала их, – старый вор, мой старый Мендель…

Все соседи были разбужены ее ревом, и весь двор сбежался в подворотню, и голопузые дети засвистели в дудки. Молдаванка стекалась на скандал. И Беня Крик, на глазах у людей поседевший от позора, едва загнал своих новобрачных в квартиру. Он разогнал людей палкой, он оттеснил их к воротам, но Левка, младший брат, взял его за воротник и стал трясти как грушу.

– Бенчик, – сказал он, – мы мучаем старика… Слеза меня точит, Бенчик…

– Слеза тебя точит, – ответил Бенчик, и, собрав во рту слюну, он плюнул Левке ею в лицо. – О низкий брат, – прошептал он, – подлый брат, развяжи мне руки, а не путайся у меня под ногами.

И Левка развязал ему руки. Парень проспал на конюшне до рассвета и потом исчез из дому. Пыль чужих мостовых и герань в чужих окнах доставляли ему отраду. Юноша измерил дороги скорби, пропадал двое суток и, вернувшись на третьи, увидел голубую вывеску, пылавшую над домом Криков. Голубая вывеска толкнула его в сердце, бархатные скатерти сбили с ног Левкины глаза, бархатные скатерти были разостланы на столах, и множество гостей хохотало в палисаднике. Двойра в белой наколке ходила между гостями, накрахмаленные бабы блестели в траве, как эмалированные чайники, и вихлявые мастеровые, уже успевшие скинуть с себя пиджаки, схватив Левку, втолкнули его в комнаты. Там сидел уже с исполосованным лицом Мендель Крик, старший из Криков. Ушер Боярский, владелец фирмы «Шедевр», горбатый закройщик Ефим и Беня Крик вертелись вокруг изуродованного папаши.

– Ефим, – говорил Ушер Боярский своему закройщику, – будьте такой ласковый спуститься к нам поближе и прикиньте на мосье Крика цветной костюмчик prima, как для своего, и осмельтесь на маленькую справку, на какой именно материал они рассчитывают – на английский морской двубортный, на английский сухопутный однобортный, на лодзинский демисезон или на московский плотный…

– Какую робу желаете вы себе справить? – спросил тогда Бенчик папашу Крика. – Сознавайтесь перед мосье Боярским.

– Какое ты имеешь сердце на твоего отца, – ответил папаша Крик и вынул слезу из глаза, – такую справь ему робу…

– Коль скоро папаша не флотский, – прервал отца Беня, – то ему наиболее подходящее будет сухопутное. Подберите ему сначала соответственную пару на каждый день.

Мосье Боярский подался вперед и пригнул ухо.

– Выразите вашу мысль, – сказал он.

– Моя мысль такая, – ответил Беня…

Карл-Янкель

В пору моего детства на Пересыпи была кузница Иойны Брутмана. В ней собирались барышники лошадьми, ломовые извозчики – в Одессе они называются биндюжниками – и мясники с городских скотобоен. Кузница стояла у Балтской дороги. Избрав ее наблюдательным пунктом, можно было перехватить мужиков, возивших в город овес и бессарабское вино. Иойна был пугливый, маленький человек, но к вину он был приучен, в нем жила душа одесского еврея.

В мою пору у него росли три сына. Отец доходил им до пояса. На пересыпском берегу я впервые задумался о могуществе сил, тайно живущих в природе. Три раскормленных бугая с багровыми плечами и ступнями лопатой – они сносили сухонького Иойну в воду, как сносят младенца. И все-таки родил их он и никто другой. Тут не было сомнений. Жена кузнеца ходила в синагогу два раза в неделю – в пятницу вечером и в субботу утром; синагога была хасидская, там доплясывались на Пасху до исступления, как дервиши. Жена Иойны платила дань эмиссарам, которых рассылали по южным губерниям галицийские цадики. Кузнец не вмешивался в отношения жены своей к Богу – после работы он уходил в погребок возле скотобойни и там, потягивая дешевое розовое вино, кротко слушал, о чем говорили люди, – о ценах на скот и политике.

Ростом и силой сыновья походили на мать. Двое из них, подросши, ушли в партизаны. Старшего убили под Вознесенском, другой Брутман, Семен, перешел к Примакову – в дивизию Червонного казачества. Его выбрали командиром казачьего полка. С него и