Жизнь замечательных слов, или Беллетризованная этимологическая малая энциклопедия (БЭМЭ) - Николай Михайлович Голь

Ирландии не жили, а угодья традиционно отдавались в аренду местным землепашцам. Но оказалось, что разводить скот на острове гораздо выгоднее, чем заниматься земледелием. А для скота нужны пастбища, а для пастбищ – широкие просторы. Арендаторов разными способами стали сгонять с земли: где повышая плату, где обманывая, где применяя силу, а пашни превращали в луга. Арендаторы сопротивлялись. Землевладельцы вызывали войска. Лилась кровь. И ничто не менялось к лучшему.

Тогда «Земельная лига» приняла решение отказаться от сопротивления, уносящего людские жизни и не приносящего пользы. А с землевладельцами и их управляющими, нарушающими договоры, прекратить всякое общение. Ничего им не продавать, ничего у них не покупать, не наниматься к ним на службу, не разговаривать с ними и даже не здороваться при встрече. Тут уж власти не смогут прибегнуть к помощи солдат – законы-то соблюдены!

Особенно славился в ирландском графстве Майо своей грубостью, упрямством и криводушием управляющий в имении лорда Эрна. К нему первому и применили такое наказание. Он остался в полной изоляции. Огромный дом графа покрылся никем не убираемой пылью. Горько мычали недоенные коровы. Всё пришло в запустение. Кухонные плиты стояли холодными. Урожай сгнил на корню. К кому управляющий ни обращался, как ни уговаривал, каких благ ни сулил – никто с ним в общение не вступал.

Отчаявшись, он уехал из Ирландии и никогда больше туда не возвращался. «Земельная лига» могла праздновать победу.

Звали управляющего Чарльз Бойкот, отставной капитан Бойкот.

Никчёмный он был человек. Не вышло из него военного. Даже управляющего толкового из него не получилось. Зато получилось слово.

Музыкальное имя

На склоне зелёного холма близ густой дубравы собирались ратники. Кольцами позвякивали кольчуги, на узорчатых шлемах ярко вспыхивали солнечные лучи. Не на военный совет сходились богатыри, не к битве готовились – ждали песни. Задумчиво сидел старик-певец: длинные белоснежные волосы схвачены шёлковой лентой, густая борода стелется по груди, глаза прикрыты, думой овеяно высокое чело, лежат на коленях гусли. Всё новые и новые витязи подходят к холму, опускаются на зелёную траву:

– Баян петь будет! Сам Баян!

Славен был Баян в славянских княжествах. За великую радость почиталось услышать его дивные песни. А как пел он, знаем мы из «Слова о полку Игореве»:

То не десять соколов он, братья,

Выпускал на лебедей крикливых,

Он пускал свои персты по струнам,

И князьям неустрашимым русским

Струны сами славу рокотали…

Вот уж все собрались; вот уже нахмуренный лоб певца разгладило вдохновение; вот уже склонился Баян над гуслями. Сейчас заставит он их исполнять свою волю, совладает со струнами, приручит. Не каждому поддаются они, упрямые, но Баян гусли приручит! Быть песне!

…Прошли века. Песни стали другими. Самым распространённым в России инструментом сделалась гармоника, гармошка. На деревенских посиделках, на городских купеческих и мещанских свадьбах – повсюду звучала она. Что за праздник без гармониста!

Кто в гармонику играет,

тот и песенки поёт,

кто голубушку имеет,

тот и в гости к ней идёт!..

Москва – город большой, значит, и веселья в нём с избытком, значит, и гармонистов нужно много. Вроде лёгкая это работа и негрязная, да так только со стороны и на первый взгляд. Гармонист на чужом празднике – человек подневольный. Первым делом, как придёшь со своей гармошкой, стакан водки наливают – для куража. А не станешь пить – бросит хозяин целковый в полный стакан:

– Не выпьешь – не достанешь!

А потом за молодых как не пригубить? А за хозяев?

Иные не в силах были отказаться. А потом – то спьяну ссора начнётся, а то и драка. В весёлой компании чего не бывает!

Так и повелось, что стали считаться в Москве гармонисты народом самым хмельным и скандальным. Что ни праздник, то происшествие.

В 1910 году московский градоначальник фон Рейнбодт понял, что чаша его терпения переполнилась. Сам он музыку любил, играл по-любительски на фортепиано и виолончели. Михаила Ивановича Глинку и Михаила Клеофаса Огиньского почитал особенно. Конечно, народу милей гармошка, но безобразий терпеть нельзя. Полистаешь полицейские отчёты – ахнешь: «Гармонист Фёдор Криницын затеял драку»; «Андрей Орлов, гармонист, замёрз пьяный на Ордынке»… Тоже, между прочим, гармонист. Гармонист, гармонист, опять гармонист… Нет уж, это буйство переходит все границы!

Фон Рейнбодт отдал приказ: гармонистов из Москвы выселить в сорок восемь часов! И пьющих, и трезвенников, и скандалистов, и тихонь! Всех! Тогда наконец наступят порядок и спокойствие.

Любители русской песни всполошились. Можно ли этак, в самом деле? Иные виолончелисты тоже буйными бывают, так что ж, за это всех до одного – вон? К фон Рейнбодту отправилась делегация. Но градоначальник был непреклонен:

– Это не музыканты, а бандиты. И сыграть-то на гармонике ничего толкового нельзя. Два прихлопа, три притопа – вот и вся музыка. Всего две тональности. Никаких обертонов. Я, господа, изучил вопрос досконально.

И всё-таки ходатаям – а среди них были известные музыканты – удалось градоначальника уговорить: он согласился принять Якова Фёдоровича Орланского-Титаренко, которого рекомендовали ему как гармониста замечательного, обладающего истинным даром.

Яков Фёдорович был сыном петербургского сапожника. В гармошку влюбился с детства. Сначала играл по слуху, потом самоучкой постиг нотную грамоту. Его стали приглашать на концерты, часто очень серьёзные. Только недавно переехал он в Москву, и вот теперь предстояло ему самое важное выступление: Яков Фёдорович должен был защитить гармонь!

– Прошу, прошу, – встретил гармониста и сопровождавших его друзей фон Рейнбодт, – весьма наслышан. Не желаете ли бокал шампанского для начала? – добавил он с иронией.

Орланский-Титаренко отказался. К вину он испытывал отвращение. Молча вынув из футляра инструмент с необычным для гармоники расположением кнопок и чёрных полированных клавиш-квадратиков, гармонист заиграл. Сначала – полонез Огиньского. За ним – «Дорожную песню» Глинки.

Потрясённый градоначальник воскликнул:

– Этого быть не может! Огиньский! Глинка! Во всех тональностях! С обертонами! Да у вас, милейший, не гармоника, а чудо какое-то!

– Это не чудо, а именно, как вы изволили выразиться, гармоника. Но – усовершенствованная. Мы её сделали со Стерлиговым Петром Егоровичем, знатным мастером, ещё три года назад, в одна тысяча девятьсот седьмом.

– И как же вы своё произведение назвали?

– Назвали мы сию гармонику баяном в честь легендарного древнерусского певца.

– Потрясающе, господа! – не мог успокоиться градоначальник. – Баян! Удивительно! Прошу в кабинет.

В кабинете он спросил у Якова Фёдоровича, сможет ли