Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Запыхавшийся Митёк несколько раз помахал беспалой рукой. Музыканты, не переставая играть, стали шушукаться и переглядываться, пытаясь понять, к кому обращены эти призывные знаки. Игорь Леонидович постучал дирижерской палочкой о пюпитр и развернулся к входной двери:

– В Доме пожар? Нет? За тобой гонится стадо разъяренных бизонов? Парад летающих тарелок у нашего крыльца? Кравков, ты задерживаешь целый коллектив.

– Там это… Богдаху к директору, – едва отдышавшись, выговорил Митёк охрипшим голосом.

– А где твое «здравствуйте», Кравков?

– Здравствуйте, Игорь Леонидыч!

– Так, так, так… А со всеми ты поздороваться не хочешь?

– Не хочу. То есть это… хочу.

– Тогда закрой дверь с той стороны, постучись, прежде чем войти, а войдя, поздоровайся.

– Здравствуйте! – выйдя и вновь войдя в дверь актового зала, сказал Митёк. Он не мог стоять спокойно, постоянно теребил напуск рубашки и переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему хочется поскорее покончить с этим ритуалом и снова куда-то бежать. – Там Богдаху директор вызывает.

– Так, так, так, Кравков. – Игорь Леонидович внимательно посмотрел на часы. – Ты у нас занял семь минут и двадцать одну секунду. Заметь, драгоценных семь минут и не менее драгоценную двадцать одну секунду! Но мы, во всяком случае я, до сих пор не понял какой такой Богдаха срочно понадобился нашему глубокоуважаемому директору. – Игорь Леонидович снова посмотрел на часы. – Восемь минут и пять с половиной драгоценнейших секунд.

– Хм, какой? Богдан Турнов, какой же еще.

– Ах, во-от оно что-о, – пропел Игорь Леонидович, – Турно-ов! Всем нужен Турнов: директору нужен Турнов, тебе нужен Турнов, нам нужен Турнов. Без Турнова дела не делаются. Так что, дети мои, перерыв! Через десять минут желаю видеть всех за инструментами. Турнов, голубчик, поторопись, пожалуйста!

Игорь Леонидович трепетно относился к своему любимому детищу – ансамблю «Три струны». Не любил пропусков и опозданий. Ревновал, когда «его голубчики» бросали увлечение музыкой. Ему страшно не нравилось, когда музыканты уходили не только из ансамбля, но из Дома – навсегда. Что ж, ребята подрастали, выходили во взрослую жизнь, менялся состав, но семь стареньких балалаек были всегда в строю. Больших вершин им покорять не приходилось, но однажды посчастливилось играть на конкурсе в самой Москве. Именно там два года назад ансамбль пополнился примой. А Богдан Турнов стал первым солистом «Трех струн».

Митёк бежал впереди, размахивая культей и подгоняя нерасторопного Богдана:

– Давай скорей! Директор велел срочно, а времени уже прошло ой-ей-ей сколько.

– Иди уже, – огрызнулся Богдан, – сам дорогу знаю. Ну чего увязался?

– Меня послали, я тебя и приведу.

– Ну как хочешь. Может, скажешь, чего ему надо?

– Не, не знаю. Сказал: срочно.

– Вот заладил – «срочно да срочно». Иду я, иду.

Богдан робко постучал в косяк директорской двери и, не услышав ответа, хотел было ретироваться, как дверь открылась.

– А, Турнов! Давай, давай, разговор у меня к тебе серьезный. Собирайся, Богдашенька, в Москву поедешь.

– В Москву, прямо сейчас?

– Ну зачем сейчас – завтра. Вот… – Директор, круглый как колобок, невысокого роста мужчина, помахал билетом на поезд перед лицом Богдана. – Смотри.

– Так я один поеду на конкурс?

– Что значит, один? Не один, конечно, с воспитателем. У нас, знаешь ли, порядки имеются, да и маловат ты еще. Сколько тебе? Пятнадцать?

– Скоро шестнадцать, – не без чувства гордости произнес Богдан, – в декабре.

– Совсем взрослый стал, а вроде недавно мальчишечкой несмышленым был. Молодец! Глядишь, скоро упорхнешь от нас – и поминай как звали. А мы и не против. Широкой дороги тебе, сынок. – Директор замялся, подбирая слова и боясь сказать лишнее. – Только не на конкурс. Тут, понимаешь, сынок, другое. Совсем другое…

Голос был еле слышен, так как он отвернулся к окну и что-то, ведомое только ему, царапал ногтем на стекле.

– Не понимаю. Куда? Зачем? Балалайку-то брать?

– А? Что? Балалайку? Она тебе вряд ли пригодится, хотя… а может, оно и к лучшему. Одним словом, мальчик мой, ты едешь в Москву, на телевидение.

– Я буду выступать на телевидении? – Глаза Богдана округлились.

– Выступать – нет, но мы тебя увидим, всем Домом усядемся дружненько перед телевизором и смотреть будем, и переживать будем, а ты не подкачай! Мы в тебя верим, слышишь, мы с тобой. Да, и при случае, ну, там, если чего про нас расспрашивать будут, ты расскажи, какой у нас, то есть у вас, замечательный ансамбль балалаечников. Ну и не постесняйся, попроси для вашего… для нашего ансамбля балалайку-контрабас. Вот так вот. Ну, мальчик мой, иди, собирайся.

Виктор Степанович сам распахнул дверь кабинета, как будто провожал в новую взрослую жизнь пятнадцатилетнего талантливого балалаечника Богдана Турнова, и чуть не пришиб подсматривающего в замочную скважину Митю Кравкова.

– Ой-ей-ей! – заголосил Митёк. – Убивать-то за что?

Богдан вылетел из кабинета. Обсуждать разговор с директором, из которого он сам мало что понял, с кем-либо еще ему не хотелось.

– За то. Не подглядывай.

Митёк сорвался с места и быстро поравнялся с убегающим товарищем.

– А я и не подглядывал. Что можно увидеть в замочную скважину – она же узенькая. Сам-то попробуй!

– И не подслушивай.

– «Не подглядывай», «не подслушивай»! – передразнил Митёк. – А что же я должен был делать, пока вы там заседали пятнадцать драгоценнейших минут и двадцать одну секунду?

– Да ты шпион, оказывается! Ха-ха-ха! – Богдан похлопал Митька по плечу. – А я-то тайну хотел тебе доверить…

Митёк с одного прыжка опередил Богдана. Он широко расставил ноги и распахнул руки, перегородив дорогу спешащему Богдану:

– Тайну? Какую тайну? Про то, что ты в телевизоре выступать будешь, да? Все ж и так увидят. Да и не слышал я ничего, правда-правда. Расскажи, чо было-то, о чем говорили-то? Богдаха, ну расскажи!..

Богдан совершил ловкий маневр: метнулся вправо, затем влево и вырвался из расставленных рук товарища. Всю дорогу до актового зала он не проронил ни единого слова. У двери загадочно закатил глаза и прошептал:

– Тсс, тайна…

* * *

Дорога до столицы длинная: ночь, день и полночи. Чего только не передумаешь за это время! Спать Богдан боялся, а ну как опять накатит: «Разволнуешься, выступить достойно не получится. Опозорю на всю страну и „Три струны", и Дом». Лежал, подложив руки под голову, и думал о Доме, о друзьях, о Митьке – обо всем хорошем. Чуть забрезжило – к окну прилип: степи, поля, лесополосы сменялись густым, местами непроходимым лесом. Дома замелькали – добротные, построенные на века. А потом и вовсе – высотки. Длинные, как