Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

состав поезда. Причудливо закрученные, как конфетные фантики. Конусообразные, похожие на детские пирамидки. Железобетонные, стеклянные, шпилеобразными макушками они протыкали плывущие облака. Может быть, эти облака и принесли неведомое доселе ощущение, что должно что-то произойти, поменять отлаженную жизнь. Хорошее или плохое, пока непонятно.

Днем репетировал. Пьесу он давно знал наизусть, но вот зажим, то есть разжим, одним словом – мягкость… Вот ее-то, мягкость удара, отрабатывал Богдан. Пиццикатил, глиссандил, бряцал и снова бряцал и глиссандил. Никто из пассажиров не возмущался. Наоборот, хвалили. Из соседних купе гости заходили, угощали домашней снедью. Проводница раз пять за день чая горячего приносила, с лимоном, с бутербродами.

– Кушай, кушай, сынок. Подлить горяченького? – все норовила по головке погладить.

– Не надо, мы сами справимся, – отмахивался Богдан, не привыкший к женской ласке. – И еды на неделю хватит.

Дим Димыч – молодой, только-только оперившийся педагог-воспитатель – не встревал, знал: парень самостоятельный, разберется.

* * *

В новой, в цвет глаз, голубой рубашке, купленной по случаю, концертной бабочке Богдан появился перед телевизионными камерами. Он обвел глазами студию: не большая, не маленькая, чуть больше интернатского актового зала. Народу не очень чтобы много. Вот два года назад, как раз когда приму подарили, ансамбль «Три струны» выступал в ДК «Железнодорожник» – так там народу было раза в два больше. А если с выступающими, то и в два с половиной.

Ведущий передачи легонько подтолкнул Богдана в спину:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

– А я и не волнуюсь, – передернул плечами Богдан.

– Вот и отлично. Расскажи нам про себя: как учишься, чем увлекаешься.

– А я и не волнуюсь, – повторил Богдан. – Я просто рассказывать не очень умею, по рассказам у нас Вовчик Сундуков спец. Он как заведется, так его потом останавливать приходится, ох и врун. Недавно заливал, что с мышкой подружился. Она к нему ровно в полшестого каждое утро прибегает на завтрак. Пощекочет ему в носу кончиком хвоста, мол, завтракать пора, лапки потирает и ждет на подушке, когда Вовчик проснется и вкусняшек даст. Он, Вовчик, у всех сушки-плюшки клянчит, будто бы для мышки, но мы-то знаем, что ночью под одеялом сам эти сушки и грызет, на них и раздулся как слон.

На этих словах зрители разразились хохотом.

Не обращая внимания, Богдан продолжал:

– Пацаны как-то целую ночь не спали, караулили, чтобы в полшестого мышку эту сфоткать. Куда там! Нет никакой мышки. У нас, кроме тараканов в голове, всякая живность под строжайшим запретом. Правда, птиц я люблю. Красивые они. А давайте я вам лучше сыграю. Как раз разучиваю новую пьесу – для слета балалаечников.

Богдан склонил голову набок, провел большим пальцем по струнам и заиграл «Светит месяц».

Забряцал так, что вся студия замерла. Только слышно, как сердце стучит в такт музыке и по студии двойным эхом раздается. Да уж, акустика отличная. Вот бы такую в актовый зал Дома – каждую нотку слышно, каждую октаву. И рука свободно пошла, и зажим исчез. И глиссандо, что Богдан подпускает в конце второй минуты, – просто песня. И дробушки – «воробушки», как любит говорить Игорь Леонидыч. А если у кого не получается, то говорит: «Хромают воробушки» или «Дробушки – хворобушки», он такой – Игорь Леонидыч, как Вовчик, в карман за словом не полезет.

Пьеса короткая – две минуты и двадцать пять «драгоценных» секунд, но Богдан второй любимый проигрыш добавил, тот, который с «воробушками». «Но сколько веревочке ни виться, а конец будет», – не раз говаривал Игорь Леонидыч, после того как руками в воздухе круг описывал. Стоп – значит.

Сделав последний аккорд, Богдан незаметно для себя самого на рассказ перешел. Да такой ладный, хоть и грустный получился.

Рассказал, как любит свою балалайку, как учился на ней играть, как Игорь Леонидыч, учитель музыки, он же дирижер и художественный руководитель ансамбля, уговаривал прийти в «Три струны». Сначала Богдан думал, что вся эта затея – фигня на постном масле, вот гитара – это да! Настоящая, электрическая, с ток-боксом, как у Питера Фрэмптона. Один раз услышал, а влюбился на всю жизнь. Но класса гитары в интернате не преподавали. Попробовав основной и главный прием игры на балалайке – бряцание, решил, что никогда и ни за что не получится у него бряцать на трех струнах этого немудреного на первый взгляд инструмента. Игорь Леонидыч хоть и остроумен, а на похвалы скуп. Самая щедрая его похвала – это: «Сегодня лучше звучал. Гораздо лучше», но приму доверил именно ему Богдану.

Ведущий программы перебил его и спросил:

– Мне тут, птичка напела, что ты в футбол классно играешь. В каком амплуа?

– Ну как пойдет. В основном в нападении, но бывает, что на воротах стою, это уж как тренер решит.

– Может, продемонстрируешь нам свое умение прямо тут, в студии? У нас и мяч есть.

И Богдан послал новенький мяч в импровизированные ворота: ведущий расставил ноги шире плеч – вот и все ворота.

– Держи, он твой.

Богдан поблагодарил и добавить не забыл, как учил директор:

– Мячей-то у нас хватает, лучше вы нам контрабас, балалайку-контрабас подарите. Без него у нас «Вечерний звон» не ладится. А с ним-то мы на слете зазвучим. Всем покажем!

– Обязательно. Спонсоров хороших вам найдем и вышлем инструмент на адрес дома-интерната, не сомневайся. А пока расскажи-ка нам, Богдан, как ты попал в интернат, как жил до того, с кем жил. У тебя есть родители?

– А как же, не от святого же духа я родился. Были и у меня когда-то родители… – тяжело вздохнул Богдан. – Дед был, отец был. Жили как все, нормально жили. Я был-то от горшка два вершка, всего не помню. Помню только, что отец кричал на меня, что я неумеха, что расту не мужиком, дров наколоть не умею, огород вскопать. А мне музыка очень нравилась. Ну и птицы, конечно. Могу часами на них смотреть. Над нашим двором коршун кружил. У него размах крыльев под два метра! Долго может кружить, добычу высматривать, а потом как рухнет вниз камнем. А мы курицы не досчитаемся. Или вот овсянка. Вроде ничего особенного. А сам Бетховен вдохновлялся ее пением. Ну и я. Голоса у меня нет. Сиплю, как сыч. Игорь Леонидыч говорит, что слух у меня абсолютный. Я чувствовал. Хотел быть как Питер Фрэмптон, Хендрикс или Сантана. Они крутые! Сами знаете небось. Только у меня гитары не было. Вот и отбивал ритм по всему, что под руку попадет: ложками по столу,