Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Зрители оживились. С разных рядов послышались нотки возмущения.

– Не то чтобы сильно, но обидно было, – продолжал Богдан. – Подзатыльники давал. Не часто. Да он и дома-то редко бывал, говорил, что работа. А приедет домой, разругается с дедом в пух и прах, дверью хлопнет. В общем, дома он показывался раз в два-три месяца. А однажды… – Богдан замолчал и ненадолго погрузился в воспоминания. – Долго не приезжал, месяца четыре, я ждал, ждал, его все не было. Дед уже плохо ходил, лежал больше, переживал, что умрет, а меня не на кого оставить. Все казнил себя, что ругался с отцом. Дед-то отцу моему не отец, он мамин отец, а маму я совсем не помню. Мы о ней не говорили, как будто ее и не было вовсе…

– И ты никогда не задавал вопросов деду про маму: что с ней случилось, куда она пропала? – перебил ведущий программы.

– Спрашивал, конечно, только от него фиг чего добьешься, если говорить не хочет. Он у нас такой – партизан. В общем, однажды я пришел из школы и увидел, что дед очень расстроенный сидит и трубку смолит, а курить-то он давно бросил, ему врачи строго-настрого запретили. Так вот, он курит и бормочет что-то в бороду. Я его спрашиваю, а он ничего не говорит, только в сторону двери головой мотнул. «Отец был?» – спрашиваю его, а он: «Кому отец, а кому конец» – и сплюнул. Я понял, нет, не смысл слов, его я понял гораздо позже. Понял, что отец приходил, повидаться хотел, не застал меня. Ну, я и побежал за ним.

Зал завороженно слушал рассказ парнишки, не выпускающего из рук старенькую балалайку, и все больше и больше проникался к нему симпатией.

– Выскочил на улицу и закричал: «Папа, папа!» Я бежал и кричал. Я видел, как в сторону автострады удалялась темная фигура, только догнать не мог. Уже потом подумал, что, может, это не мой отец шел, а кто-то другой, но тогда мне очень хотелось его догнать. Блин, я же хотел ему сказать, что стану сильным, как он, – научусь колоть дрова, косить буду, воду носить полными ведрами. Только пусть останется. Я бежал, бежал… А тут еще такой ветер поднялся – просто жесть! Снег повалил – я сроду такого не видел! В общем, залепило мне глаза и уши – я же без шапки выскочил из дома, во-от, куртка на мне промокла насквозь. Я себя из сугробов еле вытаскивал. А потом и вовсе увяз и… и больше ничего не помню. В больнице мне сказали, что деда не стало. А когда на поправку пошел, меня привезли в Дом, то есть в интернат. Вот и все.

– А ты потом искал своего отца? Через соцсети, например? – спросил ведущий.

– Ну, искал. Все, что ли, в соцсетях сидят?

– Оказывается, не только ты искал отца, но и директор твоего интерната – Виктор Степанович. Он написал к нам на телевидение, и наши редакторы нашли твоего отца. Только ты не волнуйся, Богдан. Турнов Николай Евгеньевич находится здесь, в нашей студии.

Богдан вздрогнул от неожиданности, взгляд заметался по рядам в поисках знакомого лица. Но никого, похожего на отца, не находил.

– Встречай! – торжественно произнес ведущий.

А зрители захлопали в ладоши.

Из боковой ниши появился мужчина в инвалидном кресле. Богдану на минуту показалось, что он видит свое отражение в зеркале. Такой же, как и он сам, маленький человечек в наглаженной рубашке и новых джинсах. Коротко стриженные волосы, отчего человек казался еще более лопоухим, чем на самом деле. Точь-в-точь как Богдан.

По мере его приближения Богдан смог разглядеть потухший взгляд серых глаз, и седые виски, и щербатый рот, и сморщенное, землистого цвета лицо – нет, этот человек не может быть отцом Богдана! Отец был молод, вихраст, силен, зол – да, но крепок и уверен в себе, в правоте своих поступков. Сколько ему должно быть сейчас: тридцать шесть? Тридцать восемь лет?

Этому же беспомощному человеку не меньше пятидесяти. Он сломлен, сутул. Плечи опущены. Одна его рука с усилием толкала колесо инвалидного кресла, другой, похоже, не было – правый рукав рубашки был заправлен за пояс брюк. Брючины под коленями связаны узлом.

Кресло почти вплотную приблизилось к колеснице Богдана, и человек, похожий на отца, выпал из него… нет, не выпал – вывалился к ногам Богдана, сделав это умышленно.

– Прости, сынок! – Он ухватился за ноги Богдана и стал их трясти. – Прости! Прости меня, сынок!

Он тряс холодные, бесчувственные ноги Богдана и повторял одно и то же: «Прости, прости, прости…» – как будто в его арсенале не было других слов. Потом обмяк, осел, залился слезами. Кто-то протянул ему руки, чтобы помочь подняться. Отмахнувшись, он дрожащей ладонью стал растирать по лицу потоки слез.

Богдан же, одной рукой крепко удерживая балалайку от падения, второй впиваясь в подлокотник своей колесницы, сквозь стиснутые зубы не смог вымолвить ничего. Сердце бешено колотилось, и в такт ему в голове пульсировали мысли:

«Не хочу. Не мой, не мой, старик, хлюпик, слюнтяй – не мой…»

Зрители в студии шмыгали носами, но Богдан этого не слышал, до его слуха донеслась лишь фраза ведущего:

– Прости его, Богдан, прости. Ведь родителей не выбирают.

* * *

С телевидения «бежали с позором», как позже сам себе признавался Богдан. Отказались от поездки на ВДНХ, от обзорной экскурсии по Москве, даже в кафе-мороженое не сходили. Закрылись в гостиничном номере и до угра не высунули носа. Дим Димыч завалился на кровать и в поисках чего-нибудь интересного щелкал пультом от телевизора. Богдан дотемна сидел на балконе. Садилось солнце, разукрасив Москву алым цветом. По широким улицам неспешно прогуливались горожане. Вдали едва виднелся пруд. До уха Богдана доносилось дружное гоготанье уток, будто кто-то из них рассказал очень смешной анекдот.

Глава вторая

Toyota Corolla, набитая под завязку подарками, подъехала к гостинице. Водитель помог Богдану устроиться на переднем сиденье. Дим Димыч не без труда протиснулся между коробками с книгами и сетками с мячами. Увенчав грудой мышц разноцветную, шуршащую целлулоидом гору упаковок, торжественно произнес:

– Поехали!

И машина послушно тронулась с места.

Богдан смотрел в открытое окно, стараясь впитать, вобрать в себя красочную, праздную, как ему казалось, атмосферу столицы.

Величественные дома, яркие