Завтра утром, за чаем - Серей Евеньевич Вольф

«амфибия», и я долго еще сидел неподвижно, ошарашенный своей чертовой идеей, а еще больше — своей фантастической глупостью и неосторожностью, и какой-то противный привкус злобы на себя и на что-то еще появился у меня во рту.

* * *

Во второй половине этого дня произошли такие занятные события, что, в известном смысле, их даже можно назвать научными.

В тот день, когда я (не во сне, а наяву) был (с Наткой) в «Тропиках», я должен был повидаться там с ребятами из старой школы. И я их там видел, и ребят из новой школы тоже, но так и не подошел к ним и не поболтал ни о чем, и, хотя было абсолютно понятно, почему моя жизнь в этот момент пошла по особой специальной кривой (Натка, розарий), моя жизнь, в целом, поменяла свой общий вид в несколько неполном, неверном направлении и была обязана в соответствии с ее законами вернуться на прежний, абсолютно правильный, точный путь: иначе она получилась как бы не моя.

Ну, это, конечно, шутка, но тем не менее, в этот день ко мне домой приезжали Жека Семенов и Валера Пустошкин, а когда они ушли, заявились ребята из новой школы. И те, и другие — в один день. И, главное, первые совершенно не обиделись (хотя с ними-то я вроде бы был обязан встретиться) и ничего к тому же не знали о том, что я болен. Плюс ко всему, с ними, с Валерой и Жекой, дышать было легко, совершенно свободно: после моего портрета в газете, статей, радиопередач и т. д. и т. п. некоторые, узнав, что я — это я, начинали либо приставать ко мне, но с каким-то особым отношением, либо, что еще хуже, стесняться, а мои ребята, наоборот, хоть и засыпали меня вопросами и приставали выше нормы, но относились ко мне так же нормально, по-человечески, как и раньше, — прямо луч света в темном царстве.

— Так ты был тогда в «Тропиках»? — сказал Жека. — Мы думали, что тебя вообще не было.

— Был, — сказал я. — Там целая история.

— Ага, — сказал Валера. — А девчонка ничего с тобой была, оч-чень неплохая.

— Вполне хорошая, — сказал Жека.

Валера сказал:

— Тебе, конечно, неудобно было показать ей, какие у тебя друзья-бандиты: у одного рот до ушей, а второй — рыжий…

— Это кто рыжий? Я рыжий? — заверещал Жека. — Повтори: я — рыжий?!

— А кто, я, что ли?

— Я рыжий?!

— Ну, ладно. Рыжий — я, а ты — рот до ушей.

— Повтори, что я рот до ушей!

— Неважно, кто — кто! Оба бандиты. Напугали Митькину девчонку, и она увела его из парка.

— Да нет, — сказал я. — Просто… я торопился… ну…

— Точно, — сказал Жека. — Он торопился… Верно, Валера?

— Да мне надо было, в общем… в кино!

— В общем, — сказал Валера. — Ему было надо, необходимо, Джек, ты понял? Уловил мысль?

— Ага!

И оба они захохотали.

Я подумал немного, как лучше, и тоже стал смеяться вместе с ними. И мы похохотали так несколько минут в свое удовольствие, как в былые времена, разве что в душе мне перед Наткой все равно было неудобно. Тема-то ее, о ней…

— Ну, как там твой научный подвиг? — спросил Валера. — Ты из-за него заболел? Что с тобой вообще такое?

— Да ну, чертов грипп. А вы-то там как, в футбол гоняете?

— Мало. Теперь все прыгают в высоту.

— Чего вдруг?

— Да у нас тут Жора Фараонов выступал.

— Ка-ак? Это тот одессит, который в Монтевидео мировой установил, два пятьдесят? Гордость Одессы?

— Ну да!

— А чего он у нас-то делает?

— Да он докторскую пишет, по плазме. Прилетел к нашим плазмистам. Кто-то пронюхал, и мы его пригласили.

— Потрясающе! И симпатичный?

— Что ты! Жутко симпатичный! Маленький, кривой, челочка такая — не подходи! Ну а прыжок у него, сам знаешь, какой!

— Да-а, здорово.

— В школе у нас из-за тебя переполох, — сказал Жека. — Хотят ее назвать твоим именем.

— Да бросьте вы!

— Нет, честно, — сказал Валера. — Не школу, конечно, это треп, а клуб нашего класса «Орбита». Клуб имени Рыжкина. «Рыжкинз клаб». Понял? Это наша Зоя Кузьминишна предложила и сообщила директору. Он — за, а мы — несколько человек — против.

— Почему? — неожиданно для самого себя спросил я.

— Ага, ага, видишь!!! Гордый стал! Самолюбивый!

— Да нет, честно, просто хочется знать причину, а отказ правильный.

— Мы решили, что тебе это не понравится, человек-то ты нормальный. Сегодня уже некоторых таскали к директору за отказ.

— Да бросьте вы!

— Честно. Ведь ты как бы гордость школы, а некоторые, получается, как бы не уважают нашу школу, если отказываются. И тебя не уважают.

Я стал прыгать глазами с Жеки на Валеру — врут или нет, они оба стали хохотать, и я тоже, потом нам надоело, но Валера сказал, что все-таки правда: «Рыжкинз клаб».

Они посидели у меня еще с полчасика и вели себя нормально, по-человечески, и я рассказал им немного (они просили) про мою новую школу, про историю на Аяксе «Ц» и про пластмассу Дейча-Лядова, но, конечно, ни слова о новом космолете.

Обедать они отказались (мама их просто умоляла), взяли по яблочку и ушли, договорившись, что я обязательно к ним заскочу, когда поправлюсь.

И тут же, ну буквально через десять минут — дзынь, дзынь, дзынь! — ввалились Веня Плюкат, Гаррик Петров и Утюг, ну, Ким Утюгов. Эти явились с подарками: фрукты, торт, какое-то антигриппозное суфле «Спутник», черт те что еще и два вполне ненормальных письма — от Эльзы Николаевны и директора школы, мол, поправляйся, не болей, родной, и несколько слов о моей гениальности и об их любви ко мне — уши вяли, честное слово. (Утюг читал, а мы ржали.)

— Ты давай кончай грипп, — сказал Утюг. — Закругляйся с Дейчем-Лядовым и опять в школу. Скукотища дикая, Вишнячихи надоели, и преподаватели озверели, ни с того ни с сего — требования жуткие.

— Может быть, я и не вернусь, — сказал я.

— Эт-то как понимать? — спросил Гаррик Петров. — Бред сивой кобылы.

—