Завтра утром, за чаем - Серей Евеньевич Вольф

— И все?

— Кажется, да. Вроде бы кто-то еще управляет свадьбой, какой-нибудь специальный человек из друзей. Произносятся тосты — за невесту, за жениха, за их родителей… Оставайся в машине, я сам заберу кастрюльки.

Он плавно посадил «амфибию» возле универмага и вылез наружу. Дождь лил обалденный. Неожиданно у самого окошка бокового обзора я увидел троих в мокрых блестящих плащах, странную такую комбинацию: Гриша Кау, Лёка Шорохов и Рита Кууль — красавица из моей старой школы. Я постучал им в стекло, они обернулись, наклонились и, рассмотрев меня через мокрое стекло, заулыбались и закивали. Я сделал им рукой знак, чтобы они залезали, и открыл дверь. Хохоча, они забрались в «амфибию», мокрые, веселые, захлопнули дверь, и Рита Кууль сказала:

— Слушай, сокровище городка! А они не врут, твои ребята? Мы только что познакомились. Один говорит, что читает лекции на Селене, а второй — что изобрел двигатель вечного сгорания. Они тянут меня в «Тропики». Идти или нет?

— Конечно, иди, — сказал я. — Первый действительно читает лекции, а второй врет (ребята ржали). Двигатель изобрели тьму лет назад, а тебе пора бы знать, что он не «вечного» сгорания, а «внутреннего».

— Ух ты, — сказала Рита. — Если у человека трояк, большего от него требовать нечестно. А с ними будет весело или нет?

— Будет, — сказал я. — Они симпатяги.

— Причем я симпатичнее его, — сказал Лёка Шорохов. — Лучше. Вас как зовут?

— Анжелика, — сказала Ритка.

Кау сказал:

— Мое любимое имя.

Ритка стала смеяться и закатывать глаза, а я быстро написал на стекле для Лёки и тут же стер:

«Рита».

Лёка сказал:

— А мне больше по душе «Рита». — И моментально заработал очко, потому что, во-первых, показал, что он не подлиза, не дамский угодник, а во-вторых, потому что отгадал настоящее имя. Ритка поплыла от восторга и сказала Лёке, что, раз так, пусть он ее так и называет.

Кау загрустил, и я спросил у него, как ему жилось на Селене, как «читалось».

— Недурственно, — сказал он важно. — Скукотища, правда, ужасная. Я однажды смотрю — наш «Воробей» прилетел. Я обрадовался, думал, это Палыч вас привез или кого-то из других классов. Оказалось — ничего подобного, он один прилетел (я его потом встретил) за какими-то новоиспеченными певчими полихромными птичками — на Селене, будто бы, вывели новую породу.

— Его бы одного не выпустили с Земли, — сказал я.

— Ну да, не выпустили бы! Документацию на рейс он сам заполняет — что хочет, то и напишет, а на Селене у него диспетчер приемки знакомый.

Пока Гриша рассказывал, я просунул руку под пульт управления и приладил потихоньку свою приставку.

— Да и вообще наш «Воробей» — такая несерьезная безделушка, что его теперь даже не на космодроме «Факела» держат, а прямо возле школы, в дубовой роще.

— Летаете иногда? — спросил я.

— С тех пор, как ты от нас отключился — ни разу, — сказал Лёка.

Ритка сказала:

— А меня в космос возьмете?

Лёка мгновенно ответил, что запросто, он лично внесет ее в списки.

Кау сказал, что ничего не выйдет, Эльза будет против, и тут пришел папа со здоровой картонной коробкой, в которой брякали кастрюли, и я познакомил его с ребятами. Я сказал им, что подброшу их к «Тропикам», и с места так шарахнул «амфибию» резко вверх, что они все обалдели. Папа закричал, что я сорву двигатель, я засмеялся и с полминуты еще гнал «амфибию» вверх в сумасшедшем темпе, все сидели притихшие, открыв рты, бортовые сигналы я отключил и включил их снова только тогда, когда вернулся на нормальную высоту и повел «амфибию» над городком по-человечески.

— Как это ты умудрился? — спросил папа.

— Фокус, — сказал я.

— Надеюсь, в последний раз, — сказал он.

Ритка сказала:

— Рыж, ты ненормальный.

Я посадил «амфибию», как пушиночку, рядом с антикварным магазином; до «Тропиков» было рукой подать, я сказал папе, не заскочит ли он в антикварный один, а я еще поболтаю с ребятами, и он ушел.

Кау спросил вдруг вполне серьезно, без всякого трепа:

— Скажи, а противно, наверное, ходить в его начальниках? А? Вернее, не противно, а… Ну, ты понимаешь…

— Да, — сказал я. — Очень.

Больше он ничего не спрашивал, и вообще разговор не клеился. Вернулся папа, и ребята стали прощаться.

— Всем привет, — сказал я. — Девочкам Вишнячихам персональный.

— Ты забегай, — сказал Кау, вылезая и подавая руку красавице Кууль.

— Привет, Рыж, — сказала она.

Они попрощались с папой, а Лёка, стоя уже под дождем (одна голова в «амфибии»), добавил:

— Ты не затягивай визит, старина. Скучно — дико. Даже Натка потеряла свою взрывную форму, ходит как в воду опущенная, у нее, кстати, хомяк умер, Чучундра.

— Как? — сказал я. — Как умер? Я ее только вчера видел!

— Не знаю, — сказал Лёка. — Значит, сегодня и умер. Ну, приветик! — И захлопнул дверцу.

С минуту я молча барабанил пальцами по пульту управления.

— Жаль, — сказал папа. — Славный был зверь.

— О чем речь, — сказал я. — Я даже не знаю, в чем дело. Кормила она его наверняка грамотно… Ну что, купил?

— По-моему, классный подарок, — сказал он, разворачивая и подавая мне какую-то небольшую, удлиненную, легкую коробочку. — И забавный, и достаточно редкий. Очень старинная вещь.

Донышко коробочки было блестящее, крышка — беленькая, а сама она — нежного зеленовато-голубого цвета. По бокам коробочки были изображены березы, а спереди — зеленая витиеватая ветка, почти окружающая черно-белый портрет какого-то человека. Был еще текст надписи, но свет в «амфибии» я не зажег и не стал вчитываться.

— Что за материал? — спросил я и пощелкал по коробке.

— Жесть, — сказал папа. — Теперь такой не бывает. Жили же люди.

— А что это вообще за коробочка? Какое у нее назначение? И чей портрет?

— Строго говоря, это просто таким вот образом упакованный чай, но одновременно это и изящная коробочка для хранения чая вообще, любого. А чей портрет, угадай сам, да там, к тому же, и написано.

Я не стал отгадывать и прочел все, что было