Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Огастас… О, мой Огастас… Первый возлюбленный юных лет… Самый романтичный из всех моих мальчиков. Когда я повстречала его в пятнадцать лет, мне показалось, что это моя судьба. Поводом для нашего знакомства послужило состязание для грамотеев, устроенное в школе маленького городка, во время коего я, мало кому известная гостья из большого города, оказалась объектом пристального внимания. Изрядно смутившись и от смущения напустив на себя расслабленно-независимый вид, я устроилась в уголке класса, полагая, что в своей шляпке с красными лентами, завязанными бантом у подбородка, и выставленном на всеобщее обозрение кольце с сердоликом выгляжу на редкость элегантно. Вскоре из всей пестрой массы учениц и учеников, снующих поблизости, взгляд мой выхватил молодого человека «с большими синими глазами, благородным лбом и красивым прямым носом» – именно так впоследствии я описала его сестре. Изысканность и непринужденность манер выгодно отличали его от одноклассников. Выяснив вдобавок, что он сын местного священника, я решила, что не уроню своего достоинства и не нарушу приличий, если обращу на юношу свое благосклонное внимание.

Вообразите же «трепет, меня охвативший» (как выразилась бы Эвелин из романа мисс Фанни Бёрни «Вступление юной леди в мир»), когда он первым подошел ко мне и завел беседу, поначалу робко, а вскорости непринужденно, за коей последовало приглашение на завтрашний сбор черники. Кстати, то школьное испытание он выдержал лучше всех. Речь его отличалась точностью и изяществом. Он даже цитировал Байрона, очаровательно закатывая при этом глаза. И уж вовсе меня подкупило его намерение (после вопроса, кто подарил мне такое красивое кольцо) сопровождать меня до самого черничника.

О, какое это было блаженство – устроиться назавтра под деревом на вызолоченной солнцем пустоши, усеянной мальчиками и девочками, более или менее влюбленными, в обществе галантного Огастаса, который услужливо нагибал ко мне кустики, чтобы я милостиво отщипывала с них ягоды, пока мы вели изящную беседу. Я словно бы попала в буколический роман, чем наслаждалась безмерно. Смутная мысль, что этот милый Гас испытывает ко мне особые чувства, бродила в моей голове, не вызывая протеста, пусть даже я посмеивалась про себя и думала, не наподдать ли ему, когда он, рисуясь передо мной, фонтанировал латынью, а прощаясь возле моей калитки, вдруг с томным видом назвал мои каштановые локоны самыми прекрасными на свете.

Бедный дорогой мальчик! Он был наивен, мягкосердечен и полон мечтаний. До чего же романтичные времена пережили мы с ним вместе. Катая меня по пруду на лодке, Огастас время от времени переставал грести и принимался играть на аккордеоне, и лягушки старательно подпевали его мелодиям, в то время как он пытался мне высказать своими честными голубыми глазами непроизносимое. Теперь одна мысль о сырости и москитах вызывает у меня невольную дрожь, но тогда нам все было нипочем. Мы походили на Полин и Клода Мельнотта[3] и перед моим отъездом домой поклялись хранить верность друг другу и весь год, которой Гасу предстояло провести вдали от дома, в школе, еженедельно обмениваться письмами.

Расстались мы не в слезах. Отнюдь. Подобная ерунда свойственна более позднему возрасту и недетским уже романтическим отношениям. Прощание наше прошло вполне весело и приятно. Я незамедлительно поделилась захватывающей историей своих сердечных переживаний с верной старшей сестрой. Та сама пламенела тогда от смеси пылко-возвышенных чувств, поэтому без колебаний союз наш одобрила, однако, должна признаться, наше с Гасом пламя горело не слишком жарко.

Я не получала от него писем каждую неделю и ничуть из-за того не расстраивалась, хотя фотография его для меня по-прежнему кое-что значила. Время от времени вспоминая о ней, я смотрела на нее и вздыхала. Впрочем, письма все-таки приходили. В них сообщалось, что он целиком и полностью посвящает время учебе, чего и следовало ожидать от такого амбициозного юноши.

Я уже полагала, что новые встречи нам не суждены, однако вскоре после конца учебного года он, к моему удивлению, появился. Визит его поверг меня в невиданный трепет, толкнув на глупость, о которой я до сих пор вспоминаю со смехом. Зная, как ему нравятся мои каштановые кудри, я вдруг одним махом вытащила из волос все гребенки, чтобы воспламенить возлюбленного зрелищем своей артистической встрепанности, и в таком виде сошла к нему вниз по лестнице.

Вместо прежнего Гаса мне навстречу шагнул высокий джентльмен с касторовой шляпой в руке. Такой красивый, взрослый и внушительный, что я на какое-то время оторопела, внутренне сокрушаясь об утраченных гребнях и ощущая себя без них неопрятной простушкой.

Посчитал он меня немножечко чокнутой или нет, не знаю, но встрече явно обрадовался, держался располагающе мило, посвятил в свои планы и сказал, что очень надеется на мой новый приезд в его родной город, с мальчишеским тщеславием оглаживая свою шляпу и, словно бы невзначай, поворачиваясь таким образом, чтобы я хорошо могла разглядеть его фрак.

Намеков на наши скромные чувства Гас из стеснительности избегал, и я за это благословляла его, ибо боялась на них опрометчиво откликнуться или от волнения странно себя повести. Лишь перед самым уходом Огастас, забыв о драгоценной шляпе, простер ко мне руки и с прежним своим, искренним, мальчишеским смехом спросил: «А когда ты приедешь, мы будем снова кататься на лодке и собирать ягоды? Да?»

Синие глаза его засияли прежним весельем и прежним чувством, а я, занавесив покрасневшее лицо растрепанными локонами, пообещала из-за этой завесы, что приеду, но обещания своего, увы, не исполнила. Мне не пришлось ехать в те края, потому что возлюбленного моего там больше не было. Он умер от лихорадки, вызванной чересчур усердной учебой, всего через несколько недель после визита ко мне.

Потом я много лет жила без мальчиков, но занята была настолько, что обездоленной себя от этого не чувствовала до самой войны[4], когда, работая в госпитале, повстречала юного сержанта. Его история мною изложена в другом сочинении, поэтому здесь лишь скажу: малыш Би до сих пор жив и здравствует. Время от времени я получаю от него письма. В них он со мною делится планами на будущее, прося иногда совета, и радует рассказами о все новых своих успехах в бизнесе, который ведет в Канзасе.

Но вот война кончилась, и не успела я прийти в себя после нее, как, словно бы в компенсацию за утрату Огастаса, судьбе оказалось угодно излить на меня целый ливень мальчиков, с иными из коих, разумеется самыми лучшими, мне посчастливилось подружиться. Хотя и очень юные, все они