Ты за все ответишь - Эльвира Владимировна Смелик

– А разве мы куда-то торопимся? – рассудительно заметила Яся.

Ей действительно очень хотелось узнать подробности, а возможно, даже и правда убедиться, что происходящее не настолько однозначно и паршиво.

Немного помедлив, папа вздохнул и опять предложил:

– Ну давай тогда сначала закажем что-то поесть. Или ты уже приготовила?

– Нет, не приготовила, – честно выложила Яся.

Хотя мысль такая возникала, но она её сразу отметала, пусть и оправдывая по-детски глупой причиной: ни ужина, ни её усилий папа не заслужил. Но он вроде даже и обрадовался такому раскладу, произнёс воодушевлённо и бодро:

– Вот и давай тогда закажем. Пиццу, например, или роллы. Или ещё что-нибудь, что выберешь. А то реально очень есть хочется.

– Ладно, – согласилась Яся благосклонно. – Сейчас сама закажу, пока ты переодеваешься.

А после они на самом деле устроились за кухонным столом, сначала в ожидании пиццы, затем в её компании, и папа рассказывал о том, что началось ещё давно-давно, почти четверть века назад. Или даже раньше.

Глава 20

Прошлое

Лёня был почти на год младше и на полголовы ниже её, и это его смущало. Очень смущало. Особенно рост. Но в большей степени, вероятнее всего, служило достаточно уважительным оправданием собственной нерешимости: почему он спокойно общался с Наташей как с другом, но сразу жёстко одёргивал себя, стоило подумать о чём-то большем. Однако, если разобраться, на самом деле это выглядело как самая обычная трусость. Ну да, трусость. Страх. Потому что он боялся, именно боялся – лишиться даже призрачной надежды, получив прямой отказ. Пока не попробовал, можно хотя бы изредка представлять, что у них ещё сложится, пусть не сейчас, а когда-нибудь в будущем. Лёня согласен подождать. И тогда зачем рисковать, убивать вполне реальный шанс преждевременным неуместным признанием? Когда предельно понятно: ещё слишком рано.

«Я её ниже. Естественно, она не станет встречаться с таким парнем. Девушки подобное не любят. Поэтому нет смысла даже пытаться».

Но даже когда в одиннадцатом классе они сравнялись в росте и когда позже, уже после окончания школы, Лёня неожиданно для себя и окружающих сильно вытянулся за лето и вовсе перерос её на те же полголовы, а может, и больше, неуверенность и страх никуда не исчезли, по-прежнему мешая сделать нужный шаг. А ведь Наташа понравилась ему сразу, как только появилась в их шестом классе.

Выбирай они места за партами сами, возможно, всё выстроилось бы по-другому. Но подобное разрешалось только старшим, а всех остальных согласно рекомендациям медиков и ещё каким-то правилам рассаживали классные руководители и вклеивали в журнал схему, чтобы другие учителя тоже строго следили за её соблюдением. Вот так и вышло, что их посадили вместе и… словно предопределили будущее, не оставив выбора.

Ну как было не взять под свою защиту новенькую, которая, сразу заметно, чувствовала себя не слишком уверенно и уютно. Разве это не нормальный мужской поступок? Лёня хоть и не мог похвастаться ростом и вообще в то время был пусть и не толстым, но и не тощим, даже не совсем стройным, а скорее, по-детски плотненьким и пухлым, всё же постоять за себя мог. И не только за себя. И ещё как!

Сил-то у него имелось достаточно. Да и смелости в подобных делах тоже. Это только там, где замешаны чувства, всё намного сложнее и требовалась не просто смелость, а нечто запредельное. Да и боль от разбитого носа – полная фигня по сравнению с болью от разочарования, насмешек и, тем более, разбитого сердца.

Правда, в самом начале ни о какой любви и речи не шло, они просто подружились. По крайней мере Лёне так казалось. Ведь любовь обязательно должна быть какой-то особенной – он в кино видел и в книгах читал. А когда просто легко, уютно и интересно с человеком, есть о чём поговорить и не скучно проводить время вместе, наверное, это всё-таки иное.

Хотя со временем кое-что изменилось. Например, в седьмом классе, когда учителя разрешили садиться, кто с кем пожелает, Наташа перебралась за парту к Ларисе Хомутовой. Но вовсе не потому, что они с Лёней поссорились, раздружились или надоели друг другу. Просто все так расселись: девочка с девочкой, мальчик с мальчиком. И теперь она находилась не на соседнем стуле, а прямо перед Лёней – тоже поблизости. Но дело было не только в этом. Из их отношений почему-то постепенно уходили прежние непосредственность, лёгкость и распахнутость, появлялось странное напряжение и будто какие-то недоговорённости и непонятности.

Вот бывает же абсолютно прозрачное стекло, сквозь которое всё видишь ясно и отчётливо, так что порой его даже не замечаешь. А бывает матовое – чуть мутноватое, белёсое, словно запотевшее или подёрнутое туманом. Через него вроде бы тоже видно, но уже не настолько явственно: очертания расплываются и размываются. Уже не разглядишь чётко, что там за ним, и довольно легко ошибиться: не узнать, принять одно за другое. Иногда этот туман почти рассеивается, а иногда, наоборот, уплотняется.

Так и у них. И чем дальше, тем больше туман неопределённости и двусмысленности начинал сгущаться.

Вот вроде бы шли они, болтали и всё как обычно, и вдруг совсем неожиданно Лёню накрывала волна смущения, он терял нить разговора, забывал, что сказать и просто ошеломлённо пялился на Наташку, будто видел впервые. И если раньше никаких не возникало проблем подсадить её, подхватить, взять за руку – Лёня даже не задумывался, просто делал и всё, – то сейчас прикосновения через одно словно обжигали или ударяли током. Поэтому он каждый раз тормозил, преодолевая внезапную нерешительность, или старался вообще не дотрагиваться.

Похоже, это означало, что он влюбился. Полный провал. Глупо и бессмысленно. Абсолютно бессмысленно, ведь Наташа по-прежнему воспринимала его только как друга. Потому что он был младше почти на год. Она пошла в первый класс в семь, и день рождения у неё в декабре, а он сентябрьский, и в школу его отправили в шесть. И потому что ниже на полголовы. Хотя занятия лыжным спортом избавили Лёню от лишней пухлости, но роста же ничуть не прибавили.

Нет, он не создавал из мухи слона, не городил препятствий на пустом месте. Всё так и было на самом деле. Его ведь и остальные чаще всего называли давно прилипшим прозвищем – Рудик, похожим на уменьшительно-ласкательную форму имени и явно намекавшим на то, что он для всех вечно маленький.

А ещё Лёня собственными ушами слышал тот разговор – Наташи с Лариской Хомутовой, – когда подошёл, а они