Подарок из прошлого - Екатерина Алексеевна Каретникова

конечно же, не было зонтика, и он сразу промок. От макушки до пяток. Он шёл домой пешком в насквозь мокрой одежде и вслух повторял любимое отцовское стихотворение. Про чаек над серыми волнами и кильватерный след, уходящий к горизонту. Идти пришлось долго – часа полтора. Но Лис не простудился. Первый раз в жизни так вымок под осенним дождём и не заболел. Слишком сильно его жгло изнутри.

Лис вдруг как-то сразу решил, что остался за старшего. А раз так – нечего отсвечивать в школе, нужно устраиваться на работу. Он ничего на рассказал матери, но в первый же понедельник остался дома. И до вечера просидел с ноутбуком, выискивая сайты с вакансиями. Ничего подходящего для четырнадцатилетнего мальчишки на тех сайтах не было, но Лис кое-что придумал. Нужно было только найти человека, которому можно довериться. Чтобы, получая деньги по своему «совершеннолетнему» паспорту, не оставил Лиса ни с чем.

О том, что Лис не пошёл в школу, мать узнала через два дня. Ей позвонила классная руководительница Лиса. Спросила, как его здоровье. Ведь она-то думала, что Лис заболел, потому и не приходит.

Когда всё выяснилось, никакого скандала не было. Но к Лису домой пришла классная. Не одна, а с лучшей ученицей класса. Или не так. Не с лучшей ученицей, а с самой красивой девчонкой их параллели. Лис с ней и знаком толком не был. Знал, что её зовут Алёна Званцева, что она пишет реферат для исторической олимпиады и что мальчишки-одноклассники смотрят на неё с холодком в груди и с затаённой тоской. Лис и сам на неё смотрел точно так же.

Классная заперлась в комнате с матерью, а Алёна Званцева осталась с Лисом.

От растерянности Лис не мог вымолвить ни слова. Пыхтел, поправляя сбившиеся занавески, и незаметно закрывал вкладки сайтов с размалёванными девицами.

Званцева сидела на стуле молча. Смотрела на Лиса глазами с густо накрашенными ресницами и грустно улыбалась. Или не улыбалась вовсе, а морщилась от смущения. Лис понял, что первой она не начнёт. И что ей так же неудобно, как и ему.

Тогда он оставил ноут в покое и повернулся:

– Хочешь, чайник поставлю?

Званцева подняла брови, шмыгнула носом и быстро кивнула. Точно так же, как сделала бы Лисова сестра. Лис даже удивился. Он почему-то думал, что красивые девчонки носом не шмыгают и не кивают. А если уж кивают, то плавно и медленно. Чтобы не расплескать красоту.

На кухне Лис набрал чайник, выудил из посудного шкафа две чашки с парусниками, заглянул в хлебницу. В хлебнице нашлись пряники. Шоколадные, с клюквенной начинкой. Лис не помнил, чтобы мать недавно покупала пряники. Для проверки он откусил от одного. Пряник был твёрдым, но вполне съедобным. Лис бухнул в каждую чашку по три ложки сахара, устроил чашки на подносе, рядом положил пакет с пряниками и помчался к Званцевой.

Она сидела всё так же: руки, сцепленные в замок под подбородком, аккуратная коса на плече.

Лис пристроил поднос на столе, пододвинул стул для себя и принялся размешивать сахар. Сначала в своей чашке, потом в Званцевской.

– Ой! – пискнула Званцева. – Зачем ты?

И снова совсем как Лисова сестра.

– Чтобы сладко стало, – наивно объяснил Лис.

И уточнил:

– А что – не надо было? Ты, не размешивая, пьёшь?

– Надо! – тряхнула чёлкой Званцева и вдруг покраснела. – Просто я обычно сама это делаю. Мне ещё никто и никогда чай не размешивал.

– Да? – удивился Лис и тут же нашёлся. – Это потому что раньше ты со мной его не пила. Я всегда размешиваю.

– Здо'рово, – улыбнулась Званцева. – Это… очень приятно.

Лис почувствовал, что ещё чуть-чуть и тоже покраснеет.

– Какие у тебя чашки!.. – сказала Званцева.

– Какие? – не понял Лис.

– Красивые, – объяснила Званцева. – И необычные. На чашках чаще всего цветы. А на этих корабли. С парусами.

– Я просто цветы не люблю, – признался Лис. – В смысле, на чашках. Неинтересно это.

– Я запомню, – кивнула Званцева.

Лис посмотрел на неё внимательно, и его будто бы окатила горячая волна.

– А хочешь, – вдруг спросил он, – я всегда тебе буду чай размешивать?

Званцева опустила глаза и принялась внимательно рассматривать квадратики солнца на сером линолеуме.

– Хочу.

О том, что она пьёт чай без сахара, Лис узнал только через месяц. Но это уже не имело никакого значения.

Глава четвёртая

Гришка. 1944 год

Отец почти ничего не рассказал Гришке. Воевал, был ранен. После госпиталя дали отпуск. Ненадолго, семью забрать. И поездом – к новому месту службы. Но теперь не на фронт, теперь в тыл.

– А ты был в плену? – спросил Гришка.

Этот вопрос мучил его уже давно. С тех пор, как сосед Мишки Фролова, колченогий бухгалтер Марин, заявил Мишке:

– Зря ты с ним вошкаешься! У тебя родители наши, а у него? Мать даже на завод не берут, отец в плену. А раз в плену, считай – предатель.

Гришка услышал это случайно. Марин не видел, как он из магазина вышел. Мишка только нос наморщил. Марину не ответил, отвернулся. И тут же наткнулся на Гришку.

– Купил соль? – спросил так, будто и не было никакого разговора с Мариным.

Гришка облизал пересохшие губы и кивнул.

– Так пошли, – поторопил Мишка.

Гришка снова кивнул.

Марин развернулся, поковылял от магазина.

Гришка лихорадочно соображал: спросить у Мишки или нет про маринские слова, про плен и предателя. Поверил Мишка? Или не поверил? Раз не ответил Марину, то скорее – нет. Но вдруг?

Гришка уже и рот открыл. Но Мишка как-то совсем по-взрослому посмотрел на него. И у Гришки слова застряли во рту.

Отец покачал головой:

– Нет, Гришка! В плену не был.

И улыбнулся. Как мальчишка.

– А где же ты… – начал было Гришка.

– Военная тайна! – ответил отец громким шёпотом.

Вроде и в шутку, но Гришка сразу понял: правда. Всё, что было с отцом, пока он считался пропавшим без вести, и в самом деле – военная тайна.

– Ясно! – кивнул Гришка.

Больше вопросов он не задавал. Не маленький, чтобы с первого раза не понять.

Собирались родители быстро. Мать сложила в один чемодан вещи, в другой – отцовские книги. Эти книги стояли на этажерке в углу маленькой комнаты. Каждый раз, когда Гришка к ним подходил, вспоминал об отце. Отец привёз их сюда из дома и теперь забирал с собой, хоть мать и ворчала. Она то и дело ворчала и ругать Гришку начала почти как раньше. Но её ворчание было таким, что Гришка улыбался, едва его заслышав. И отец улыбался.