Красная папка. Шрамы, которые дают крылья - Рекс Огл

Теперь его больше нет. Единственная хорошая вещь, которую отец сделал для меня. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь забыть об этом. В конце концов, это он бросил меня давным-давно.

Мама исчезает на кухне и возвращается с коробкой.

– Я принесла пирожные, которые ты так любишь. Шоколадные, в фольге.

– Ух ты! Можно мне два?

– Нет, – отвечает она, смеясь. – Но ты можешь съесть одно сейчас и еще одно после ужина.

Не знаю, из-за сахара, шоколада или сливочной начинки, но от этого пирожного мне становится лучше.

Мама, Сэм, Форд и я сидим на диване и смотрим телевизор вместе. По праздникам всегда показывают одни и те же фильмы. Некоторые из них и правда глупые, но мне нравится тот, где ребенок хочет пневматический пистолет. Именно его мы и смотрим. Мы все смеемся и обсуждаем наши любимые моменты, пока идет реклама.

Следующее утро начинается с сюрприза.

– С-собирайтесь. П-поехали, – говорит Сэм.

– Куда? – спрашивает мама.

– У-увидишь.

Мы вчетвером едем в Колливилл. По дороге Сэм пукает. От этого во всей машине пахнет так, будто кто-то умер. Мы с Фордом верещим и балуемся.

– Что с тобой такое?! – кричит мама. Она опускает стекло, несмотря на сильный мороз. – Лучше уж замерзнем насмерть, чем будем нюхать эту вонищу.

Мы все смеемся.

Я думал, мы едем в «К-март», но Сэм сворачивает с шоссе направо, а не налево. Мы заезжаем на грязную стоянку, заполненную машинами, людьми и рождественскими елками. Когда Сэм открывает дверь, волна свежего хвойного запаха щекочет мне нос.

– Нет. Не-а. Ни за что, – говорит мама. Она скрещивает руки, отказываясь выходить из машины. – Елки – это пустая трата денег.

– М-мне в-все р-равно, – говорит Сэм. – Я немец. Немцы придумали рождественскую елку. В этом году я х-хочу елку. Весь дом будет пахнуть хвоей.

Мама мотает головой.

– Кто будет ухаживать за ней? Кто будет поливать, убирать иголки и следить за тем, чтобы Форда не убило током? Я, вот кто!

– Т-тише, женщина, – улыбается Сэм и целует ее в щеку. – Я обо всем п-позабочусь.

У нас была пластиковая елка. Мы вытаскивали ее из коробки и собирали. Но однажды ее не вернули из ломбарда.

У меня никогда раньше не было настоящей, живой елки. Сначала я не понял, в чем дело.

Но вот мы обходим ряды пихт, елей и сосен, и я вижу, как другие семьи делают то же, что и мы: обсуждают запахи и форму деревьев, а еще – поместятся ли они в машине, и пройдут ли в дверь, и не слишком ли они высокие. Вдруг я осознаю, что мы ведем себя так же, как все остальные. Нет, мы не играем. Мы такие же, как все.

У меня такое чувство, будто я выиграл большие соревнования.

Тело согревается, как будто я только что выпил горячего какао. Теперь я понимаю: в настоящих деревьях есть что-то волшебное. Мне уже хочется делать это каждый год.

Я бегу за Фордом и Сэмом, пытаясь проголосовать за дерево, которое мне больше всего нравится.

– Я все равно считаю, что это пустая трата денег, – повторяет мама. Она не разжимает рук. Сэм пытается заставить ее подпевать праздничной музыке, звучащей из динамиков, но ее настроение не меняется.

Он тычет в нее пальцем и говорит:

– Н-не унывай. Где твой дух Рождества?

– У меня его нет, – говорит она.

Он тычет в меня пальцем.

– Ты же х-хочешь е-елку, да?!

– Они потрясающе пахнут, – киваю я. – А что, вся наша квартира действительно будет так пахнуть?

– Да, – отвечает Сэм.

– А не твоими пердежами, – вздыхает мама.

Мы с Фордом смеемся. Сэм указывает на меня и говорит:

– Потяни меня за палец.

– Вот уж нетушки! – отвечаю я.

– Вот-у-нетуки! – повторяет Форд.

– Д-давай же! Ради Санты, – говорит Сэм. – П-потяни.

Я тяну за палец, и Сэм пукает. В конце раздается хлюпающий звук. Сэм бледнеет.

– Что такое? – спрашивает мама.

Не говоря ни слова, Сэм разворачивается и крадущейся походкой направляется к шоссе.

– Сэм, что случилось? – кричит мама вслед. Мы наблюдаем, как он оглядывается в обе стороны, затем перебегает шоссе и исчезает в «Арбис». Через окна мы видим, как он бежит в туалет.

– Как ты думаешь, с ним все в порядке? – спрашиваю я.

– Я думаю, он… Ну, знаешь… Попал в аварию, – говорит мама.

– Что ты имеешь в виду?

Она оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышит:

– По-моему, он обделался.

Мы с Фордом смотрим друг на друга и разражаемся смехом.

– Папа наделал в штаны! Папа наделал в штаны! – смеется Форд.

– Это не смешно! – замечает мама, но даже она не может сдержать смешок.

Двадцать минут спустя Сэм возвращается.

– Н-н-ни сэ-сэ-слова, – говорит он. Покупает елку, связывает ее и закрепляет на крыше машины. Мы все садимся. Сначала срывается в смех мама. Затем и мы с Фордом.

– Папа наделал в штаны! – говорит Форд.

Сэм смеется тоже.

Рождественским утром Форд прыгает мне прямо на голову.

– Просыпайся. Санта пришел! – кричит он радостно. – Санта принес подарки!

Я слишком взрослый, чтобы верить в Санту, но ради младшего брата притворяюсь, что верю.

– Да? Пойдем посмотрим!

В гостиной под елкой четырнадцать подарков. Они завернуты в газету и фольгу.

Мы с Фордом берем каждый из них в руки и слегка встряхиваем, пытаясь угадать, что внутри. Мы ничего не открываем. Ждем, пока мама и Сэм проснутся, чтобы не было неприятностей. Потом приходится подождать еще немного: они не разрешают нам ничего открывать, пока не выпьют кофе.

Я раскладываю подарки. Так, один для всей семьи, два для мамы, два для Сэма, восемь для Форда и один для меня. Я снова заглядываю под дерево, но это все. Только один.

На минуту я уже готов по-настоящему расстроиться… Потом вспоминаю, как бабушка росла в Мексике. И бездомных людей, которые просят мелочь на обочине дороги. Я думаю о том, как мы были бездомными всего одну ночь и это было ужасно. А теперь у нас есть крыша над головой. Сэм и мама никогда не позволят нам голодать, даже если нам придется какое-то время обходиться без телевизора или тостера. Мама записала меня на программу бесплатных обедов не для того, чтобы унизить. Она сделала это, чтобы я мог есть.

Возможно, мама была не так уж не права, когда называла меня неблагодарным. Правой ее тоже назвать трудно, но все же. Все не такое черно-белое, как я всегда думал. Возможно, некоторые вещи серые, находятся где-то посередине.

Я смотрю