Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

типажи русских женщин, поражающих своей силой, красотой и незаурядностью – будь то кормчая сектантского корабля (Марина Зотова у Горького) или профессор истории, специалист по европейскому Средневековью (Ольда Андозерская у Солженицына). Пожалуй, в литературе XX века лишь Распутину удалось создать образ русской женщины, пусть и принадлежащий совершенно иной социально-исторической и культурной среде, но равный по силе, масштабности и незаурядности образам Горького и Солженицына.

И такого рода аналогий можно привести множество. Здесь не идет речь о влиянии Горького на Солженицына, скорее мы говорим о типологических схождениях двух художников равного масштаба при обращении к одной и той же исторической эпохе. Оба писателя создают ярчайшие типы русской жизни, обусловленные переломной эпохой. Это и образы русских предпринимателей (Артамоновы, Савва Морозов, миллионщик Бугров – у Горького; экономия Томчака – у Солженицына); образы революционеров (Кутузов, Рахиль – у Горького; Адалия и Агнесса Ленартовичи – у Солженицына); образ Ленина, конечно же, с диаметрально противоположных позиций – у обоих; образы провокаторов (Карамора, поп Гапон – у Горького; Богров – у Солженицына).

И еще одна общая черта, касающаяся уже не столько творческого наследия двух великих писателей, сколько их писательской репутации, которая создавалась и при жизни, и после ухода каждого из них.

Речь идет о мифологизации образа писателя, о том, что его фигура со временем обрастает мифами, которые зачастую, не имея никакого основания ни в творчестве, ни в творческом поведении писателя, воспринимаются тем не менее как истина и упрощают, примитивизируют, искажают подлинный облик творческой личности. При этом миф влияет не только на широкую читательскую аудиторию; в не меньшей степени она захватывает и профессиональную литературоведческую среду.

Миф о Горьком как о буревестнике революции закрывает от читателя весь массив реалистического творчества писателя, как дореволюционного, так и пореволюционного. Кроме того, традиция школьного образования фактически делает Горького автором всего двух романтических рассказов («Макар Чудра» и «Старуха Изергиль») и пьесы «На дне». Солженицын же и по сей день воспринимается многими как автор двух рассказов («Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор») и как писатель единственной темы – лагерной, – что резко сужает проблематику его творчества.

Впрочем, миф о Солженицыне более многообразен и противоречив. С одной стороны, это миф о «теленке», поборовшем «дуб»; с другой – существует весьма устойчивая мифология, ставящая под сомнение историческую достоверность многих его произведений, в первую очередь «Архипелага ГУЛАГ», когда сомнению подвергаются и факты этой книги, и ее статистические выкладки. Еще один миф, оправдывающий читательскую и исследовательскую лень, говорит о нечитабельности его произведений, особенно «Красного Колеса». Подробнее анализировать мифологию о Солженицыне просто не интересно.

В обоих случаях мифологизация приводит к редукции реальных представлений о масштабе и содержании творческого наследия обоих художников.

Однако дело даже не в их месте в литературной иерархии XX века, не в определенной общности литературных репутаций, не в отношениях с властью, не в эстетических взглядах и даже не в масштабе сделанного. Главное – в удивительном и отчасти парадоксальном совпадении тематики и проблематики их творчества.

Одной из главных (но отнюдь не единственной!) темой Солженицына стал ГУЛАГ. Судьба человека, поглощенного лагерем и тюрьмой, формирует проблематику его творчества и исследуется во множестве произведений: в рассказах «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», в повести «Раковый корпус», в романе «В круге первом», в пьесах «Пленники» и «Знают истину танки» и, конечно же, в опыте художественного исследования «Архипелаг ГУЛАГ», своеобразной энциклопедии ГУЛАГа как явления советской истории.

Но ведь и Горький не обошел в своем творчестве тему ГУЛАГа. Вновь вспомним его визит на Соловки. Что он там делал, чего искал? Солженицын не только не дает ответа на этот вопрос, но даже не ставит его, ограничиваясь суждениями о сугубо материальной заинтересованности, тогда как разобраться в отношениях Горького с Ягодой, с НКВД, в его представлениях о СЛОНе (Соловецком лагере особого назначения) и о советской пенитенциарной системе (а на самом деле системе массовых политических репрессий) в целом – значит, найти одну из причин возвращения Горького из эмиграции, понять, на чем были основаны его политические и социальные иллюзии.

Конечно, у Горького мы не найдем ни одного произведения, в котором описывался бы не то что ГУЛАГ, а вообще советская реальность. Вдохновение для своего творчества писатель черпал исключительно в дореволюционной жизни и даже повествование в «Жизни Клима Самгина» не перевел (и не планировал переводить) через рубеж 1917 года. Исключение составляет, пожалуй, единственная его неудачная пьеса «Сомов и другие», в основу сюжета которой лег процесс по делу Промпартии. Драматургический конфликт этой пьесы завершается прямо-таки в соответствии с канонами античной драматургии: подобно deus ex machinа появляются чекисты и арестовывают всех участников конфликта. Пьеса получилась очевидно слабой. Горький ее не ставил и не публиковал при жизни, но сохранилось множество воспоминаний о его дружбе с Ягодой, о его искреннем интересе к Соловкам, к строительству Беломорканала, на котором работали заключенные и которым руководил НКВД.

Важнейшей идеей философии Горького была идея перековки людей, идея создания из человеческого шлака, доставшегося от прошлой эпохи, нового человека. В полном соответствии с этой идеей преступники, уголовные элементы, политические противники новой власти проходили и в СЛОНе, и на строительстве Беломорканала «перековку», переживали преображение в соответствии с утопическими философскими идеями А. Блока о революции как метаморфозе, выраженными в его пореволюционной публицистике, в частности в статье «Катилина» и поэме «Двенадцать». Именно поэтому рассказ мальчика – реального или рожденного лагерным фольклором – привел Горького в отчаяние и заставил лить слезы. И не зеков жалел пролетарский писатель, но плакал он о неудаче грандиозного социально-утопического проекта перековки старого человека в сознательного строителя нового мира. Метаморфоза, о которой мечтал Блок, не случилась! Впрочем, Ягода и другие высокопоставленные офицеры НКВД помогли Горькому восстановить оптику его розовых очков: «Черти драповые, вы сами не знаете, что сделали», – говорил он, умиляясь ударному труду строителей Беломорканала.

Именно эта идея переделки человека, а отнюдь не компромисс с властью и тем более примитивная сервильность, заставила Горького инициировать работу над книгой о строительстве Беломорканала. При его непосредственном участии формировались писательские бригады преимущественно из бывших рапповцев, которые создали своеобразную летопись быта заключенных на строительстве Беломорканала. Эта книга выражает одну из основополагающих горьковских идей: созидание в ГУЛАГе нового человека, формирование строителей нового мира из уголовных преступников и социально чуждых элементов.

Конечно, социальные иллюзии, в плену у которых оказался Горький, ни коим образом не оправдывают людоедскую практику ГУЛАГа. Но все же понять, чем руководствовался писатель, водивший дружбу с Ягодой и высшими офицерами НКВД, значит объяснить очень важную