Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

не могли быть близки. Здесь мы с очевидностью констатируем принципиальные идеологические расхождения писателей. Но все же не в политических взглядах двух художников кроется их принципиальная оппозиционность друг другу. Дело в более глубоких причинах, и касается оно глубинных философских расхождений. Сопоставление творческого опыта двух художников с очевидностью показывает, что гуманизм как философскую систему взглядов, с одной стороны, и с другой – восприятие мира как Творения Божьего, а истории – как проявления Его замысла о русской национальной судьбе, примирить невозможно.

Провокация и провокаторы: один из аспектов русской революции в изображении М. Горького и А. Солженицына

Мы только что увидели, что несмотря на противоположные политические и философские взгляды двух художников, принципиально различные писательские репутации, их объединяют и схожие черты: это масштаб творческого наследия, общие аспекты проблематики, одни и те же эпохи русской жизни, к которым они обращаются. Их объединяет еще и то, что их подлинный облик заслонен многочисленными мифами.

Сопоставляя гражданские позиции писателей, анализируя их отношения с властью, рассматривая проблематику их творчества и созданные ими типы национальной жизни, принадлежащие одному историческому периоду: последней трети XIX – первой трети XX веков, – мы обнаруживаем и принципиальные расхождения между ними. Они кроются в историософских воззрениях, обуславливающих представления Горького и Солженицына о революции как форме преобразования социальной жизни. Однако здесь обнаруживается и необычная точка схождения между двумя художниками: интерпретация образов провокаторов как неизбежной зловредной издержки революционной работы. Для Горького провокатор и провокация – вещи алогичные и не объяснимые с точки зрения настоящего революционера. Для Солженицына – естественные и закономерные. Таким образом, Солженицын опровергает социальные иллюзии Горького. Главным корнем разногласий становятся принципиально разные философские воззрения двух художников. Горький является убежденным революционером, Солженицын трактует революцию как преступное покушение на органические основы жизни.

Когда Максиму Горькому было пятьдесят лет, на свет появился человек, которому суждено было в будущем стать ярым оппонентом «буревестника революции» и «первого пролетарского писателя». Это был Александр Солженицын. Когда Горький ушел из жизни, его будущему политическому и литературному антиподу не исполнилось еще и восемнадцати, поэтому личная полемика между ними никак не могла состояться. Ей предстояло стать полемикой заочной и перерасти в спор длиною в век.

А. И. Солженицын не был чужд мистике цифр. Начиная в «Августе Четырнадцатого» свой очерк биографии провокатора Богрова, убийцы П. А. Столыпина, он обозначает дату его рождения, отталкиваясь от дня смерти А. С. Пушкина, гения русской культуры, основоположника новой русской литературы: «Он родился в день, когда умер Пушкин. День в день, но ровно через 50 лет, через полоборота века, на другом конце диаметра»[52]. На другом конце векового диаметра от дня смерти гения русской культуры родится злодей и палач другого русского гения – государственного деятеля, способного вывести Россию на новые и неведанные до сей поры высоты, П. А. Столыпина.

Через пятьдесят лет после рождения русского писателя мировой величины Максима Горького, через «полоборота века», на другом конце столетнего диаметра, рождается великий русский писатель Александр Солженицын, как и Горький, художник мирового уровня, но во всем ему противоположный. Диаметрально противопоставленные точки векового круга, по мысли Солженицына, должны предопределять их глубинную оппозиционность. Так, в сущности, и случилось. Однако разница в полвека между двумя писателями понуждает не только констатировать их очевидную идеологическую и художественную антитетичность в русской литературе XX столетия, но задуматься и о неких точках схождения их идейно-эстетических концепций, отнюдь не очевидных. Иначе говоря, «диаметр векового круга», о котором размышлял Солженицын, побуждает выявить содержание того диалога, в который неизбежно вступают друг с другом эти писатели в пространстве русской литературы XX века.

Осмысление русской революции (у Горького преимущественно публицистическое, у Солженицына – художественное и публицистическое) с неизбежностью приводит писателей к осмыслению схожих явлений, которые формируют определенные точки схождения в проблематике их творчества.

Среди подобных точек схождения – и образы провокаторов, созданные обоими писателями, и обращение к самой теме провокации как к некоему сопутствующему обстоятельству революционной работы. Горький создает образы Азефа, Георгия Гапона, вымышленного персонажа Петра Каразина (рассказ «Карамора», 1924 г.). Солженицын создает яркий образ провокатора Богрова, убийцы Столыпина. При этом для Солженицына суть провокации очевидна: она логична, рациональна, преследует четко обозначенные цели и является естественной формой революционной борьбы, впрочем, отвратительной с моральной точки зрения. Горький, в отличие от Солженицына, не может понять провокацию как форму революционного дела, так как революция для него свята, благородна и мыслится как лучшая форма преображения жизни. Поэтому провокаторство Гапона или Караморы предстает под пером писателя как необъяснимое явление.

Солженицын и Горький – полюса. Они удивительным образом и противоположны во всем, и в чем-то схожи: совпадают повороты их судеб, вехи общественного пути, роли, которые они играли в отношениях с властью, их заблуждения, иллюзии, которые они питали, прозрения, которые им открывались.

Но не только политическая позиция и отношения с властью формируют некие общие вехи их общественных и личных судеб. Не менее важным оказывается и то, что оба создали грандиозную характерологию русской жизни. Кажется, что все типы, сформированные кризисной эпохой первых трех десятилетий XX века, запечатлены Горьким. И нет, наверное, ни одного типа русской жизни первой половины XX века, который не был бы запечатлен Солженицыным. «Архипелаг ГУЛАГ» является «энциклопедией русской жизни» пореволюционного времени в ее лагерном варианте.

Разумеется, исторические события предреволюционного и революционного времени осмыслялись ими принципиально по-разному. Горький, убежденный противник Романовых и их слуг, как он называл царское окружение, был сторонником революционного преобразования жизни. В Столыпине он видел палача, душителя свободы и революции, основным методом борьбы с которой стали «столыпинские галстуки», которые Клим Самгин воспринимает без возмущения, как некую обыденность: «казни стали столь же привычны, как ничтожные события городской хроники»[53]. Именно поэтому Клим Иванович не очень беспокоится, «ежедневно читая, как министр давит людей ‘’пеньковыми галстуками’’»[54]. Солженицын в «Августе Четырнадцатого» создал великолепный и уникальный для русской литературы портрет Столыпина, находя в нем единственный на тот момент оплот русской государственности и упрекая Николая Второго в личной и политической слабости, недальновидности и податливости веяниям двора. Неспособность отстоять своего министра делает Николая игрушкой в руках различных дворцовых партий, в результате чего министр погибает, и это предвестие гибели государства, монархии, самого царя и его семьи. Пули провокатора Богрова – «первые пули из екатеринбургских»[55].

Вполне естественно, что интерпретация образов революционеров у писателей различна. Для Горького это люди, бескорыстно стремящиеся переустроить мир на основах добра и справедливости, беззаветные работники революции, профессиональные революционеры, жертвенно приносящие свои судьбы и жизни на алтарь