Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

Провокация так же отвратительна для Горького, как и для Солженицына. Но он не видит того, что очевидно Солженицыну: провокация есть неизбежный осадок революционного дела. Этим и обусловлен тупик, в котором оказывается Карамора, а деятельность Азефа или попа Гапона трактуется как иррациональная и бессмысленная. Революция делается чистыми руками… С этими иллюзиями Горький расстаться так и не смог.

Горький разочарованный

Роман Максима Горького «Мать» может показаться современному читателю книгой скучной, неинтересной и неактуальной. Писатель показывает распространение социалистических и революционных идей среди рабочих и пытается понять, насколько они перспективны и актуальны, способны ли обогатить личность, пробудить ее к становлению и внутреннему росту.

Проблематика подобного рода сегодня представляется сугубо политизированной и крайне тенденциозной, а ее разрешение (безусловно в пользу революционности) кажется если не ложным, то по крайней мере спорным. И это вполне естественно: дистанция в сто двадцать лет, которая лежит между нами и временем создания романа, предопределяет коренное отличие нашего исторического опыта от того, которым располагало общество в начале прошлого столетия. Давно очевидным представляется тот факт, что революционные преобразования несут в себе коренную ломку национальной жизни, чреваты величайшими социальными катаклизмами, губительны для национальной культурной традиции. Если же говорить о великих достижениях России, таких как индустриализация или же победа в Великой Отечественной войне, то нужно задаться, во-первых, вопросом о том, сделаны ли они благодаря революционной ломке национальной жизни или же вопреки ей; во-вторых, какова была заплаченная за них цена и в чем ее исчислять: в миллионах человеческих жизней? И не была ли бы эта цена меньше, если бы нация и государственность развивались не революционным, а эволюционным путем?

Кроме того, во второй половине восьмидесятых годов литература пополнилась целым корпусом произведений, задержанных в советское время по цензурным соображениям, которые вступили в спор с горьковской концепцией революции, предложенной в романе «Мать». Это «Мы» Е. Замятина, гротескно-фантастические романы «Котлован» и «Чевенгур» А. Платонова, эпопея «Доктор Живаго» Б. Пастернака, повесть «Щепка» В. Зазубрина, «Реквием» А. Ахматовой. Все эти и многие другие произведения подвергают сомнению революцию как способ преобразования мира, осуждают революционное (то есть как бы оправданное, санкционированное некой социальной необходимостью) насилие и над обществом, и над отдельной личностью. К осуждению подобного насилия, правда, на других основаниях, пришел и сам Горький в 1918 году, публикуя цикл статей «Несвоевременные мысли».

Но можем ли мы поставить «Мать» в контекст этих и подобных им произведений? Думается, что нет. Они появились позже, когда Октябрьский переворот и последовавшие за ним Гражданская война и социальные преобразования двух первых послереволюционных десятилетий явили зримый результат революции. В начале века общество еще не располагало столь трагическим опытом, хотя революция 1905–1907 годов, которую большевики рассматривали как генеральную репетицию 1917 года, уже продемонстрировала перспективы революционной ломки. Публицистический сборник «Вехи» (1909 г.) был, наверное, первой книгой, заставившей общество очнуться от революционного опьянения: 1905 год со всей очевидностью показал, во-первых, что возможна новая пугачевщина, во-вторых, что она будет во сто крат страшнее той, что потрясла основы государственности полтораста лет назад. Этот сборник, написанный лучшими философами-публицистами начала века, такими как С. Франк, П. Струве, С. Булгаков, М. Гершензон и другие, показывает катастрофичность того пути, по которому попытались продвинуться в 1905 году революционеры.

По мысли П. Струве, во всех русских революциях, «неспособных противопоставить что-либо исторической государственности и о нее разбившихся», будь то «движение, связанное с именем Стеньки Разина, стоившее множества жертв, бессмысленно жестокое, совершенно «воровское» по своим приемам», или же пугачевщина, которая «не представляет ничего нового, принципиально отличного от смуты 1598–1613 гг. и от разинщины»[85], не было все же той опасности, которая проявилась в революции 1905 года. Дело в том, что «после пугачевщины и до этой революции все русские политические движения были движениями образованной и привилегированной части России. Такой характер совершенно явственно присущ офицерской революции декабристов… Только в той революции, которую пережили мы, интеллигентская мысль соприкоснулась с народной – впервые в русской истории в таком смысле и в такой форме»[86].

Но именно этот смысл (вполне революционно-прикладной) увидел в романе «Мать» В. И. Ленин, назвав его «очень своевременной книгой»: «книга – нужная, много рабочих участвовало в революционном движении несознательно, стихийно, и теперь они прочитают «Мать» с большой пользой для себя». Об этом эпизоде Горький вспоминал значительно позже, в очерке «В. И. Ленин». Разговор этот состоялся в 1907 году, во время встречи с Лениным на Лондонском съезде РСДРП, и Горький, писатель, приобретший тогда уже мировую известность, высшую похвалу видел именно в таком соприкосновении «интеллигентской» и народной мысли. Он желал быть проводником революционных идей в рабочую среду.

От романтики к разочарованию

Роман «Мать» был написан Горьким в 1906 году, когда исход революции 1905–1907 годов еще не был ясен. Однако уже буквально через год стала очевидна обреченность революционной деятельности на текущем этапе русской истории. Революционный подъем сменился социальным пессимизмом, равнодушием к общественной жизни. Романтическое мироощущение в литературе, подобное тому, что воплощено в романе «Мать», уступило место декадансу, упадку и разложению. Героем этого времени становится, скорее, Передонов, персонаж романа Ф. Сологуба «Мелкий бес», а не Ниловна. Прощаясь с революционными романтическими иллюзиями, общество погружалось в настроение декаданса. Его блестяще выразил в пародийном образе поэта Смертяшкина из «Русских сказок» сам Горький:

В жизни мы – как будто на вокзале

Пред отъездом в темный мир загробный…

Чем вы меньше чемоданов взяли,

Тем для вас и легче, и удобней!

Будем жить бессмысленно и просто!

Будь пустым, тогда и будешь чистым.

Краток путь от люльки до погоста!

Служит Смерть для жизни машинистом!..

Образ Смертяшкина задает тематику и проблематику цикла. Это остроумная и злая пародия на декаданс, искусство, поэтизирующее упадок и разложение, на декаданс с его мотивами заигрывания со смертью, с его мистицизмом и глубоким пессимизмом в отношении к любым социальным и политическим вопросам. Образ Смертяшкина отрицает высокую идею Человека, наиболее драгоценную для гуманиста Горького. Настроения декаданса после поражения Первой русской революции действительно потеснили романтическую приподнятость предреволюционной литературы, и Горький воспринимал это едва ли не трагически.

Что такое гуманизм в Горьковском понимании? Его можно определить одной фразой: это утверждение идеального человека, которого в философской картине мира можно поставить на место Бога. Человека слабого, несовершенного, подверженного множеству болезней, противоречивого в своих желаниях и устремлениях. Вот тут-то и крылось то самое противоречие, заставляющее Горького тщетно искать