Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

Политические преследования за поддержку революции 1905 года заставляют его уехать в Америку, потом он переберется в Европу, в Италию, чуть позже на Капри. Средиземноморское солнце, яркое голубое небо, фантастическая природа ослепляют писателя и как бы обещают передышку после разочарований в революционных иллюзиях. В первом же очерке «Сказок» встречаем такой пейзаж: «С моря тянет легкий бриз, огромные пальмы городского сада тихо качают веерами темно-зеленых ветвей, стволы их странно подобны неуклюжим ногам чудовищных слонов. Мальчишки – полуголые дети неаполитанских улиц – скачут, точно воробьи, наполняя воздух звонкими криками и смехом. Город, похожий на старую гравюру, щедро облит жарким солнцем и весь поет, как орган; синие волны залива бьют в камень набережной, вторя ропоту и крикам гулкими ударами, – точно бубен гудит».

Сам очерк посвящен забастовке вагоновожатых и кондукторов трамваев, и его сюжет, связанный с изменением настроения людей, терпящих неудобство от отсутствия транспорта, как будто даже опровергает революционные представления Горького. Поначалу радостное возбуждение забастовщиков контрастирует с недовольством неаполитанцев, которым надо ехать по делам во все концы огромного города. Перебранка между ними заканчивается в тот момент, когда появляются штрейкбрехеры. Это солдаты, которым приказано занять место бастующих вагоновожатых, и тогда движение восстановится. И в тот момент, когда толпа рассерженных забастовкой людей готова занять первый вагон, происходит совсем непредвиденное: «стало видно, что в двух шагах от его колес, поперек рельс, лежит, сняв фуражку с седой головы, вагоновожатый, с лицом солдата, он лежит вверх грудью, и усы его грозно торчат в небо. Рядом с ним бросился на землю еще маленький, ловкий, как обезьянка, юноша, вслед за ним, не торопясь, опускаются на землю еще и еще люди…» Офицер, приведший солдат, отказывается что-либо предпринимать и лишь пожимает плечами: он должен заместить забастовщиков своими солдатами, но не бороться с ними. И когда в дело вступают карабинеры, пытаясь очистить путь, происходит единение недавних противников: те, кто только что собирался ехать по своим делам, ложатся рядом с забастовщиками на рельсы. Забастовка победила: «Через полчаса по всему Неаполю с визгом и скрипом мчались вагоны трамвая, на площадках стояли, весело ухмыляясь, победители, и вдоль вагонов ходили они же, вежливо спрашивая: – Бильетти?! Люди, протягивая им красные и желтые бумажки, подмигивают, улыбаются, добродушно ворчат».

О чем бы ни писал здесь Горький – о забастовке, о строительстве горного тоннеля, о солидарности рабочих Пармы и Генуи – люди всегда веселы, они подбодрены ярким солнцем и голубым небом, классовой солидарностью трудящихся, но самое главное – неиссякаемой верой в Человека, которая стала квазирелигией писателя. Люди в «Сказках об Италии» побеждают природу, карабинеров, распри – и «идут навстречу новой жизни», а над ними «ярко сверкает солнце, творя сказки». Тогда Горький в первый раз ощутил на себе влияние Италии, буквально околдовавшей и словно опоившей его волшебным напитком. Через четверть века французский писатель Ромен Роллан, близкий друг Горького, так охарактеризует его отношения с Италией, сложившиеся в первую эмиграцию и никак не изменившиеся во вторую: «Он бежал в Неаполь, в Италию, такую прекрасную и такую ненужную, ставшую для него наркотиком, дурманом»[93].

Вероятно, дурман Италии был необходим Горькому: русская жизнь представлялась ему, скорее, в тонах, которыми исполнен цикл «Русские сказки». Одним из главных персонажей, задающих тематику и проблематику цикла, был поэт Смертяшкин. Это злая пародия на декаданс, искусство, поэтизирующее смерть, упадок, разложение… Настроения декаданса после поражения Первой русской революции, действительно, потеснили романтическую приподнятость предреволюционной литературы, и Горький воспринимал это едва ли не трагически.

На кого жалуется Горький?

Противоречие между революционным романтизмом, который пытается поддерживать в себе Горький, и реальностью уставшего от революции общества со всей остротой и болью проявляется в цикле «Жалобы».

Задуманный в 1907 году, воплощенный в 1909–1910 годах, он отражает пессимистический взгляд на перспективы русской революции и обращен к негативным сторонам русского национального характера, вызывавшим у писателя величайшие страдания.

«Жалобы» построены очень сложно: первые критики даже отождествляли взгляды четырех повествователей цикла со взглядами самого Горького. Эта ошибка происходила из неумения увидеть специфические способы выражения авторской позиции, неспособности определить дистанцию между писателем и его героями, которым он предоставляет все права полного самовыражения: каждый из них едва ли не исповедуется перед автобиографическим героем, роль которого состоит в том, чтобы своим заинтересованным вниманием мотивировать эту исповедь и выслушать ее.

Собеседники автора являют собою самые разные типы русской жизни начала XX века, выброшенные волею судеб за границу: это и офицер, израненный во время русско-японской войны, и мелкий предприниматель из Дремова, который теперь в Генуе завел себе маленькое дельце по торговле иконами; и адвокат, рассказывающий о своих разговорах с жандармом; и полицейский урядник Крохолев, приходящий к повествователю с задушевными разговорами. Все жалобы этих персонажей – на русский народ, на его противоречивость, бессмысленную жестокость, столь же бессмысленную покорность, бездеятельность, бесперспективность. По сути дела, все жалобы – отражение того пессимизма и общественного разочарования, которое охватило русское общество после подавления революции.

Безымянный офицер тоскует от того, что осознает страшную дистанцию, которая отделяет его от солдат его роты. Он не понимает их поступков, намерений, эмоций, его угнетает ощущение полного равнодушия перед делами жизни и даже смерти (солдат, как казалось герою, «умирал деловито и спокойно…»). Разобщенность с народом, одетым в солдатские шинели, приводит безымянного офицера в отчаяние: «я не закурил бы перед тем, как скомандовать в штыки. У меня нет спокойствия, необходимого для того, чтобы покурить перед смертью…»

Глубоко русский человек, офицер страдает от того, что даже родину они с солдатом понимают по-разному: «Он не чувствует России, русской земли, вот в чем суть! У русского мужика нет ощущения России – вы это понимаете? … Весь русский народ – нигилист! Резко? Верно-с! Он ни во что не верит».

Он не может понять странного спокойствия солдата, уходящего на войну с точным ощущением того, что не вернется домой, и дающего последние указания по хозяйству провожающей его жене; странного равнодушия, с которыми он расстреливает китайца – «шпиёна», с которым недавно дружески разговаривал; не понимает своего вестового, дважды обокравшего командира и спасенного им от суда. Вся его жалоба, обращенная к повествователю, есть попытка разрешить неразрешимые вопросы, которые терзают его: «Надо что-то делать, государь мой… Как Вы думаете? Надо что-то сказать им… такое, что сдвинуло бы нас с этими людьми… Надо же понимать свой народ! И – чтобы он тоже понимал меня… А иначе нельзя жить… Право же, нельзя!..»

Мы не увидим никакой оценки героя, которую мог бы дать ему повествователь: