Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

себе самом, с чисто печоринским равнодушием отвергающая наивные идеи и соблазны бытия, мучится собственной раздвоенностью и невозможностью найти себя, обнаружить равенство с самим собой. Его сознание раздирают противоречия действительности, и он не может справиться с ними. Поэтому мотив двойничества в «Жизни Клима Самгина» несет мрачный и даже трагический оттенок, развиваясь от тома к тому:

«… двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству…»;

«Мы все – двуглавые, – сказал он вставая. – Зотова, ты, я…»;

«Моя жизнь – монолог, а думаю я диалогом, всегда кому-то что-то доказываю. Как будто внутри меня живет кто-то чужой, враждебный, он следит за каждой мыслью моей, и я боюсь его»;

«…Клим Самгин остался, и было совершенно ясно, что это тоже какой-то нереальный человек, очень неприятный и даже как бы совершенно чужой тому, кто думал о нем, в незнакомом деревянном городе, под унылый, испуганный вой собак».

Этот мотив приходит к своей кульминации в третьей книге повести, обретая законченный смысл в страшном сне Самгина: «Самгин увидел себя на безлюдной, избитой дороге среди двух рядов старых берез, – рядом с ним шагал еще один Клим Самгин. День был солнечный, солнце жарко грело спину, но ни сам Клим, ни двойник его, ни деревья не имели тени, и это было очень тревожно. Двойник молчал, толкая Самгина плечом в ямы и рытвины дороги, толкая на деревья, – он так мешал идти, что Клим тоже толкнул его; тогда он свалился под ноги Клима, обнял их и дико закричал. Чувствуя, что он тоже падает, Самгин схватил спутника, поднял его и почувствовал, что он, как тень, не имеет веса… Самгин высоко поднял его и швырнул прочь, на землю, – он разбился на куски, и тотчас вокруг Самгина размножились десятки фигур, совершенно подобных ему… их становилось все больше, все они были горячие, и Самгин задыхался в их безмолвной, бесшумной толпе… они окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно опиралось на землю плотной темно-синей массой облаков, а в центре их плыло другое солнце, без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее на жерло печи, – и на этом солнце прыгали черненькие шарики». В самые страшные минуты Клим Иванович Самгин как бы ощущает реальность своего ужасного сна: он разорван на нескольких Самгиных, которые находятся друг с другом в постоянной вражде и ссоре, ибо все они не имеют тени и веса, как мудрец из восточной притчи, вспомнившейся тогда Самгину. Он сидел «под солнцем на скрещении двух дорог, горько плакал, а когда прохожий спросил: о чем он льет слезы? – ответил: “От меня скрылась моя тень, а только она знала, куда мне идти”».

Ни один из полюсов, разрывающих сознание Самгина, не может взять верх, ибо Клим Иванович не в состоянии сделать выбор, определиться в отношении той или иной стороны действительности. Его феноменальная память захватывает всё, но, так как герой не может сделать выбор, это лишь усугубляет его трагедию: все больше и больше сторон действительности доступны Самгину, и все больше и больше двойников селятся в нем, все больше противоположностей разрывают его сознание. Герой оказывается порабощен действительностью, разорван ею, она наполняет его собой против его воли. Мечта встать над нею человеком, свободным от ее насилия, увы, была, по Горькому, нереализуемой для личности.

Так в эпос писателя входит один из коренных аспектов его проблематики: что есть свобода для человека, погруженного в историко-социальные обстоятельства первой трети прошлого столетия? Чем она может быть ограничена? Только ли государством? Судом общественности? Прямым насилием социальной среды? Может ли быть свободен человек чеховского плана: абсолютно материально обеспеченный, зависимый разве что от самого себя? Ведь именно таких людей заставлял страдать Чехов от того, что они не могли поехать в Москву, как три сестры, хотя никаких реальных препятствий к тому вовсе не было; не могли вмешаться в судьбу вишневого сада, как бы заранее обреченного на вырубку вне зависимости от того, станет его хозяином Лопахин или купец Дериганов, или же останутся старые хозяева. Некое мистическое начало жизни, выраженное Чеховым то в звуке лопнувшей струны, то в крике птицы и шуме самовара, к которому прислушиваются и не могут понять Лопахин, Раневская, Гаев, исследует и Горький. Что мешает человеку стать свободным и поступать в соответствии со своей волей?

Поэтому проблема человеческой свободы или несвободы становится центральной темой всего творчества Горького. Явленная в первых рассказах как гимн романтически трактуемой полной свободе личности от всех оков внешнего социального мира, она уже тогда содержала в себе сомнения в ценности такой свободы для человека. Последнее произведение Горького – «Жизнь Клима Самгина» – несет в себе печальное заключение о невозможности обретения личностной свободы в трагических условиях русской истории XX века.

Мы коснулись лишь некоторых загадок и противоречий этого романа. Разумеется, их намного больше. «Со временем наши дети в этой штучке разберутся», – говорил Горький. Ну что же, вот и давайте разбираться.

Владимир Набоков и его роман «Защита Лужина»

Владимир Набоков – писатель, изменивший традиционные представления и о назначении литературы, и о задачах творческой личности, порвавший, как казалось многим, с гуманистической традицией русской классической литературы. Этот разрыв проявлялся, в первую очередь, в противоречии, отмеченном еще первыми критиками – современниками писателя: блестящая демонстрация художественной техники – и внешняя бесцельность; мастерство стилиста – и отсутствие высокой социально значимой идеи, традиционного для русской литературы гуманистического пафоса, любви к человеку.

На этом мнимом противоречии и сложился миф о Набокове как о писателе, не укорененном в русскую литературную традицию, холодном, рассудочном космополите, который принципиально отказывается наследовать эстетические и этические ценности, утверждаемые реалистической литературой предшествующего столетия. В реальности же Набоков был, возможно, одним из самых русских писателей XX века, утвердившим в принципиально новых социально-исторических обстоятельствах русской и европейской истории важнейшее право личности – право быть и оставаться самим собой. Набоков понимал, что без этого права, на которое покусился XX век, наследовать гуманистический пафос русской литературы будет просто некому.

Владимир Набоков оставил Россию в 1919 году совсем еще молодым человеком. Для представлявшей цвет русской аристократии семьи будущего писателя, принадлежащей к древнему дворянскому роду и высшему петербургскому обществу, жизнь в большевистской России была просто невозможна. Его отец Владимир Дмитриевич, юрист по образованию, человек, занимавший важные государственные посты, либерал по политическим убеждениям, даже прослывший «красным» среди особых консерваторов, один из лидеров конституционно-демократической партии, погиб уже позже, в эмиграции, в 1922 году, заслонив собой лидера кадетов