Лазоревый замок - Люси Мод Монтгомери

– Тебе наверняка полегчало теперь, когда ты вывела это из своего организма, – бессердечно заметил Барни.

– А вот поляна одуванчиков, – продолжала ничуть не обескураженная Вэланси. – Хотя одуванчики не должны расти в лесу. У них нет никакого чувства такта. Они слишком радостные и самодовольные. Никакой загадочности и сдержанности настоящих лесных цветов.

– Короче говоря, в них нет таинственности, – добавил Барни. – Но погоди. Леса справляются даже с этими предсказуемыми одуванчиками. Совсем скоро вся назойливая желтизна и самодовольство сойдут и останутся туманные, призрачные шары, нависающие над длинной травой в полной гармонии с лесными традициями.

– Звучит очень по-джонфостерски, – поддразнила его Вэланси.

– Чем я заслужил такую пощёчину? – пожаловался Барни.

Одним из первых признаков весны стал ренессанс Леди Джейн. Барни ездил на ней по дорогам, на которые водители других машин даже не взглянули бы, и они проезжали по Дирвуду, забрызганные грязью до самых осей. Им повстречалось несколько Стирлингов, которые застонали, поняв, что с приходом весны везде будут натыкаться на бесстыжую парочку. Вэланси, бродя по дирвудским магазинам, встретила на улице дядю Бенджамина; но только пройдя два квартала, он осознал, что девушка в алом пальто, с раскрасневшимися на порывистом апрельском ветру щеками и каймой чёрных волос над смеющимися раскосыми глазами – Вэланси. Стоило ему это осознать, как он возмутился. Как она могла выглядеть так… так… молодо? Путь грешника тягостен. Должен быть. Соответствующим Писанию и приличиям. Но путь Вэланси не казался тяжёлым. Иначе она не выглядела бы так. Что-то не сходилось. Этого почти достаточно, чтобы разрушить представления о мире.

Барни и Вэланси задержались в Порте, так что через Дирвуд возвращались уже в темноте. Возле своего бывшего дома Вэланси охватило внезапное желание выйти из машины, она открыла калитку и осторожно подошла к окну гостиной. Там устало и угрюмо вязали мать с кузиной Стиклз. Как обычно, невыразительные и бесчувственные. Покажись они ей хоть чуточку более одинокими, Вэланси зашла бы. Но они не выглядели одиноко. Вэланси ни за что на свете не потревожила бы их.

Глава 34

Той весной у Вэланси случилось два особенно чудесных дня.

Однажды, прогуливаясь по лесу с охапкой ветвей арбутуса [43] и лап стелющихся елей в руках, она встретила человека, который мог быть только Алланом Тирни. Аллан Тирни славился портретами прекрасных женщин. Зимой он жил в Нью-Йорке, но ему принадлежал коттедж на северном краю Мистависа, куда он всегда возвращался, стоило льду сойти с озера. Он считался нелюдимым, эксцентричным мужчиной. Своим натурщицам он никогда не льстил. В этом не было никакой необходимости, ведь он рисовал только тех, кто в лести не нуждался. Портрет кисти Аллана Тирни служил лучшим подтверждением женской красоты. Вэланси столько слышала о нём, что не смогла удержаться, чтобы не бросить на него через плечо смущённый, любопытный взгляд.

Луч бледного весеннего солнца косо упал сквозь гигантскую сосну на её непокрытые чёрные волосы и раскосые глаза. Она надела светло-зелёный свитер, а в волосы вплела линнеи. Пушистый фонтан стелющейся ели переливался в её руках, окружая целиком. У Аллана Тирни загорелись глаза.

– Мне нанесли визит, – сообщил Барни на следующий день, когда Вэланси вернулась с очередной прогулки за цветами.

– Кто? – удивилась Вэланси, не слишком, впрочем, заинтересованная. Она начала наполнять корзину ветками арбутуса.

– Аллан Тирни. Он хочет нарисовать тебя, Луна.

– Меня! – Вэланси уронила и корзину, и арбутусы. – Ты смеёшься надо мной.

– Ничуть. Он за этим и приходил. Спросить разрешения нарисовать мою жену – как духа Маскоки или что-то вроде того.

– Но… но… – запнулась Вэланси, – Аллан Тирни рисует только… только…

– Красивых женщин, – закончил за неё Барни. – Признаю. Что и требовалось доказать, миссис Барни Снейт – красавица.

– Ерунда, – Вэланси нагнулась, чтобы собрать упавшие ветки. – Ты знаешь это, Барни. Конечно, я выгляжу сильно лучше, чем год назад, но я не красавица.

– Аллан Тирни никогда не ошибается, – отозвался Барни. – Луна, ты забываешь, что существует множество видов красоты. В твоём воображении стоит броский образ Олив. О, я встречал её – она загляденье, но Аллану Тирни и в голову бы не пришло её нарисовать. Есть ужасное, но точное выражение – у нее всё лучшее выставлено напоказ. Но ты в глубине души уверена, что никто не может зваться красавицей, если не похож на Олив. К тому же ты помнишь своё лицо со времён, когда сквозь него ещё не светилась душа. Тирни сказал что-то о волне щёк, когда ты обернулась через плечо. Знаешь, я много раз говорил тебе, что этот твой жест сводит с ума. И он, похоже, помешался на твоих глазах. Если бы я не был более чем уверен, что это исключительно профессиональный интерес – он и впрямь угрюмый старый холостяк, – я бы заревновал.

– Но я не хочу, чтобы меня рисовали, – проговорила Вэланси. – Надеюсь, ты так ему и сказал.

– Я не мог этого сказать. Я же не знал, чего ты хочешь. Но сказал, что я не хочу, чтобы мою жену рисовали… вывешивали в салоне, чтобы на неё таращилась целая толпа. Этот портрет принадлежал бы другому мужчине. А я, конечно, не смог бы его выкупить. Так что даже если бы ты хотела, чтобы тебя нарисовали, Луна, твой деспотичный муж не позволил бы этому случиться. Тирни был слегка ошарашен. Он не привык к отказам. Его просьбы – почти как монаршие.

– Но мы беззаконники, – рассмеялась Вэланси. – Мы не преклоняемся ни перед какими уставами… не признаем никакого суверенитета.

И без капли стеснения подумала: «Вот бы Олив узнала, что Аллан Тирни хотел нарисовать меня. Меня! Бывшую маленькую старую деву Вэланси Стирлинг».

Следующий чудесный момент настал одним майским вечером. Она поняла, что всё-таки нравится Барни. Ей всегда хотелось на это надеяться, но иногда её настигал неприятный, следующий по пятам страх, будто он так мил и доброжелателен только из жалости; осознавая, что ей осталось недолго, он собирался сделать это время как можно более радостным, но в глубине души с нетерпением ждал прежней свободы, когда в цитадель его острова не вторгалась какая-то женщина и не было никакой болтовни под боком на лесных прогулках. Вэланси знала, что он никогда её не полюбит. И даже не хотела этого. Любовь причинила бы ему страдания после её смерти – Вэланси никогда не избегала этого простого слова. В её случае не может быть никаких «отошла в мир иной». А она не хотела причинять ему ни малейшей боли. Но точно так же ей