Тогда взрослели рано - Наталия Васильевна Ермакова

Однако его черный юмор никто не оценил.

Елена побледнела:

– Ну и шуточки у вас, дедушка!

– А чего такого? Нам шутка строить и жить…

– Павел, я категорически запрещаю тебе идти! – оборвала Елена прибаутки Деда. – Слышишь?! Запрещаю! Мы не знаем, сколько времени будем стоять.

Мишка переминался с ноги на ногу у закрытой двери, боясь раньше времени напустить в вагон холод. Хотя и без того углы в теплушке заиндевели.

– Ну, есть кто смелый? – Матвеев обвел глазами пассажиров.

В их вагоне были в основном старики и старухи да несколько женщин с грудничками и маленькими детьми. Правда, ехали и молодые женщины, и несколько мальчишек шести – восьми лет. А еще один паренек, лет двенадцати, ростом чуть пониже Пашки, юркий, со странно бегающими глазами. Он ехал в эвакуацию с бабушкой.

Та называла его Витько́м и часто «угощала» подзатыльниками. Наверное, за дело. Витёк, если кто из пассажиров их теплушки доставал еду, обязательно начинал отираться рядом, выклянчивая то кусочек хлеба, то еще что-нибудь.

Никто из пассажиров не изъявлял желания бежать за дровами: отстать от поезда не хотелось никому.

– Витёк, а может, ты сгоняешь с Мишкой? – Дед пристально посмотрел на паренька.

– Не могу: я ногу подвернул.

– Миша, я с тобой! – вдруг отозвалась Фарфоровая Девочка, надевая синие варежки с вышитыми на них белыми снежинками.

Она легко спрыгнула на насыпь следом за Мишкой.

– Любочка! – ахнула ее бабушка и засеменила к двери. Она еле передвигала ноги, которые заметно отекли.

Пашка подбежал к двери, но никого не увидел: ребята уже подлезли под вагон соседнего поезда. Несколько человек вышли на улицу, каждый по своим делам, но далеко отходить не решались. А Елисеев стоял у двери как вкопанный. «Только бы они скорее вернулись! Только бы успели!» – как заклинание, повторял он про себя.

Машинист дал гудок. Поезд дернулся. Пассажиры стали поспешно возвращаться в вагон. Мария Степановна запричитала.

Сделав несколько рывков, состав остановился.

Дверь решили не закрывать: в вагоне было почти так же холодно, как и на улице, – небольшой минус. Смотрели по сторонам, с напряжением ожидая возвращения добытчиков.

Наконец из-под вагона показался Мишка с охапкой дров. Кинул их на насыпь. Потом принял из рук Любочки несколько поленьев. Она вылезла следом, тяжело дыша от волнения и быстрого бега.

Пашка протянул Любе руку, но она ее будто и не заметила. Мишка подсадил Фарфоровую Девочку в вагон, в объятия плачущей бабушки. Дрова побросали к печке другие пассажиры.

Елисеев подошел к Мишке:

– Извини, я не мог мать оставить. Моя сестра отстала от поезда. Вот мать и боится теперь…

– Всяко бывает. – Матвеев присел на нары рядом с Любой. – А ты молодец! – Он с одобрением посмотрел на девочку. – Не думал, что ты так быстро бегаешь.

– Я и сама не ожидала. Наверное, от испуга так припустила!

Их обступили пассажиры. Мишка стал рассказывать, как они добывали дрова:

– Народу там – не протолкнешься! Ну всё, думаю, не успеем. И вдруг тетка, что за порядком смотрела, увидела Любу и запричитала: «Девонька-то совсем замерзла. Синяя, как цыпленок. А худющая! Не дай бог, грохнется тут. Пропустите, граждане!» – Мишка очень похоже подражал тетке.

– «А ножки тоненькие, а жить так хочется!» – заржал Витёк, поглядывая на Любу, но никто на его глумливую фразочку внимания не обратил.

– Неужто пропустили? – всплеснула руками баба Дуня.

– Ага! А тут и я подбежал, кричу: «Давайте я помогу ей донести!»

– В засадном полку, значит, сидел. Ну прям стратег! Как есть Петька с Анкой-пулеметчицей из фильма «Чапаев»!

Все засмеялись. Люба покраснела: ей стало неловко – не любила она быть в центре внимания.

Поезд тем временем набирал ход…

8

Пашка сидел на полу на клочке сена и чувствовал себя таким несчастным, таким одиноким. Общаться с мамой ему совсем не хотелось. Мысли теснились в голове сплошь безрадостные, как низкие облака в пасмурный день: «Вот как теперь смотреть в глаза Фарфоровой Девочке?! А Мишка – тот вообще больше дружить со мной не станет. С трусами не дружат. Их презирают».

Отношения со сверстниками у Пашки и без того в последнее время не складывались. Он нес на своих плечах тяжкое бремя сына учительницы. Елена Константиновна преподавала в школе немецкий язык. Пашка учился там же. Какая уж тут дружба с одноклассниками! Только Пашка подходил к ребятам, как они сразу же замолкали, особенно если обсуждали какую-либо новость, или эпизод, случившийся на уроке, или какую-то проделку: а вдруг матери расскажет? Если в начальной школе мальчишка гордился тем, что его мама – учительница, то теперь – чем дальше, тем больше – тяготился этим.

Вот и сейчас он вроде бы только-только подружился с Мишкой – и нате вам, пожалуйста! – тот в его сторону уже смотреть не хочет. И Фарфоровая Девочка его, Пашку, словно не замечает. А ведь они еще даже не знают про маму-учительницу…

И тут к Пашке подсел Витёк.

– Что, не хотят с тобой разговаривать? – спросил он.

– А тебе-то какое дело?

– Так. – бегло взглянув на Елисеева, продолжил мальчишка. – Я просто подумал: плохо, когда не дружат.

– Плохо!

– А знаешь, почему?

– Ну?

– А потому, – Витёк как-то мерзко хохотнул, – что ты маменькин сынок – две сардельки вместо ног!

– Ну ты и гад! – Пашка замахнулся было на паршивца, но, взглянув на Мишку и Любу (Слышали ли они их разговор? Кажется, нет!), решил не затевать драку.

Витёк между тем, ощерив мелкие зубы и посматривая на Елисеева через плечо, – видимо, боясь, что тот бросится на него со спины, – удалился в угол вагона, где сидел со своей бабушкой.

Пашке и так было тошно, а после этого разговора – хоть из вагона выпрыгивай!

А Елена, заметив состояние сына, подойти и заговорить с ним не решалась. Что тут скажешь? Она чувствовала себя виноватой. Но кто же мог предположить, что за дровами вместо Паши вызовется идти эта хрупкая девочка?

Елена понимала, что их долгий путь на Урал, конечно, не будет таким ровным и гладким, каким бывал до войны. Тогда время остановок и прибытия поездов к пункту назначения было расписано по минутам. Сейчас трудности и неожиданности подстерегали их на каждом километре. От всего не убережешься, всё не предусмотришь. Из поезда и ей, и Паше хочешь не хочешь – выходить придется. С этим надо смириться. Добывать дрова, воду и пищу необходимо. Но никто не отменял и главную задачу – довезти сына живым и здоровым.

Надя… Надя осталась в Москве. И хотя их родной город давно перестал быть