Долгая дорога - Нуры Байрамов

— Лестницы нет…

Я стоял в растерянности, смотрел вверх.

— Мама! — крикнул Овез.

Мама не ответила, другой голос заставил нас содрогнуться.

— А, попались, воры! Теперь вот и сидите здесь, пока я не схожу за Аннамурадом, — это был голос Атамурада. Он-то знал с какого бока к нам подойти. Слово «Аннамурад» заставляло трястись, как осиновый лист, многих ребят и постарше нас. Но ведь то, что я сейчас делаю — настоящее воровство и если Аннамурад приведет сюда председателя колхоза и нас потащит к нему, то никто нас не защитит. Я хотел сказать Овезу, чтобы он умолял Атамурада никому не говорить про нас. Пусть просит, что угодно, все ему надо пообещать.

Но Атамурад заговорил опять:

— А еще кричали, плакали, что не воры!

Я по голосу почувствовал, что Атамурад не так уж и зол на нас. Он просто куражится над нами.

— Если вы сейчас же не признаетесь, что вы самая настоящая шпана, я расскажу не только Аннамураду, но и приведу сюда Дурсун и ваших мам.

У меня зашумело в ушах, а Овез свалился с подоконника вниз, ко мне. Атамурад понял это по-своему:

— Что вы прячетесь? Сговариваетесь?

Я ответил ему моментально:

— И тебе не жаль нас? — видимо голос мой прозвучал жалобно, Атамурад смягчился:

— А вы что бахвалитесь своим ремнем?

Я начал умолять Овеза:

— Брат родной, крикни ему, что ты отдашь ему ремень! Как только вернется папа, его ремень я отдам тебе!

Овез тоже был не против скорее покончить с этим неприятным делом. Он расстегнул ремень, поднял его к оконному пролету:

— Возьми-и! Отдаю навсегда! Только поставь лестницу на старое место…

Атамурад постоял в нерешительности. Видимо, ему не верилось, что мы так поспешно уступим ему ремень. Лестницу он принес, но не торопился прислонить ее к стене и спросил:

— А вы потом не дадите задний ход?

— Нет! — крикнули мы в два голоса. — Клянусь хлебом…

— Клянитесь солью!

— Клянемся солью!

Атамурад не торопился, словно забыл еще о чем-то спросить. Потом он обратился ко мне, зная что Овез не интересуется книгами:

— Эй, ты, Нургельды, ты поклянись, что вернешь книги обратно, как только прочтешь их — его голос прозвучал спокойно.

— Клянусь!

— Чем клянешься?

— Хлебом…

Так Атамурад отыгрался за все свои обиды. На этот раз я не так-то был и зол на него, но Овез сопел от злости, ему было очень жаль расставаться с моим ремнем.

Книги стали опорой не только мне, но и моей бабушке. В ее полной печали душе появился огонек надежды. Больше, чем само чтение книг, мне нравилось наблюдать за слушательницами, за их глазами. Особенно интересно слушала чтение Огуль-биби-эдже, Это была одинокая женщина, и книги, как я понял потом, заменяли ей очень многое, чего лишила ее судьба. Она часто просила меня прочитать то или иное место из прочитанного ранее и наши вкусы совпадали. Она, обращаясь ко мне, непременно приставляла к моему имени ласкательно «джан».

С книгами оказался связан и один из моих детских снов, даже не сон, а кошмар. Мне приснилось, что в нашем селе объявилась огромная сухопутная рыба. Она не приплыла, не приползла, а спустилась с неба. Она глотала всех, кто попадался ей на пути. А зубы у нее острые, блестят как сабли. И вот настала моя очередь.

Я упираюсь ногами в ее нижнюю челюсть, руками держу верхние зубы. Я собрал все силы, руки дрожат, ноги слабеют, а тут появляется бешеный верблюд и начинает мордой заталкивать меня в рыбью пасть. Я кричу: «Мама!» Я кричу: «Овез!» Я кричу: «Помогите!» Но никто не слышит меня и сам себя я почему-то не слышу. И тут я вижу одну книгу, которая сама раскрывается на нужной странице и приказывает мне — «читай!». Но как читать, когда все силы уходят на то, чтобы устоять, когда верблюд тычет мордой в живот… Да и далеко от меня книга, буквы не разбираю, тогда я начал громко наизусть читать то, что помнил из прочитанных книг.

А через некоторое время мое чтение перешло в песню, и вдруг исчезла и рыба, и верблюд.

Я сижу возле юрты, в руках дутар.

А рыба начинает таять, превращаясь в воду и заливает поля, над которыми звенит моя песня. Алые цветы на этих полях, до горизонта цветы.

Раньше все сны я обычно пересказывал бабушке. Она лучше всех отгадывала их. И сегодня, проснувшись, я направился прямо к ней.

— Видимо, кончится война и все вернутся живыми и здоровыми, — сказала она. А Огульбиби-эдже, которая была там, сказала:

— Вот посмотришь, из тебя выйдет певец или поэт. К этому и сон.

Женщины, сидевшие вокруг, засмеялись, не поверил ее словам и я. А кто-то еще укорял Огульбиби-эдже, что ей, мол, некого ждать с войны, потому она так неинтересно разгадала мой сон. Важна ведь про то, чтобы все вернулись. Даже спор начался. С тех пор, боясь ненужных разговоров, я перестал рассказывать про свои сны. И сейчас это делать стараюсь пореже. Но слова Огульбиби-эдже долго не забывал. «Почему она так сказала? — думал я долгое время. — Почему она так сказала?»

Все книги были прочитаны, когда я снова решился наведаться в покинутый дом, который, теперь я знал, назывался библиотекой. Когда все ушли на работу и на улице было малолюдно, я подошел к дому Овеза.

— Овез! Эй, Овез-ей! — стал кричать я. Кричал я долго, но безуспешно. Он не только не вышел, но и не отозвался. Его мама вышла из дома во двор и тут же вернулась. Она не услышала меня, а может быть, просто не обратила на меня внимания. Но я обратил внимание на траурную накидку на ее голове. А что может быть хуже траура в семье? Сердце сжалось: кто у них умер? Зайти в дом и спросить я не решался, вернуться назад тоже был не в силах. «Овез мой лучший друг. Какой же я друг, если в тяжелое для него время не буду рядом», — подумал я, глядя на дом. Среди тех, кто шел в этот дом печали, был и наш сосед Курбан-ага. Я решился пойти за ним. Смотрю, Овез лежит, уткнувшись лицом в подушку. А его мама, увидев Курбан-ага, залилась слезами. Курбан-ага посмотрел на меня и, словно ко мне обращаясь, сказал:

— Не одни вы, соседка, получили эту горькую весть. Разве она не пришла и к ним, и к Таймазам, и к Хайдарам?! Я не помню дома, где бы не получили эту печальную весть…