Утес над озером - Михаил Григорьевич Теверовский

но тоже, по сути, потеряла брата? В любом случае девушка осознавала, как это было бы глупо и неправильно с ее стороны. Тем не менее твердо решила, что как-нибудь заговорит с Филиппом. Пусть и на отвлеченные темы, никак не связанные с трагедией, произошедшей в его семье.

Сказать Жене о своих мыслях Милана не решилась. Поэтому все оставшееся время, что они были в кафе, она поддерживала темы для разговора, начинаемые подругой. Несмотря даже на то, что все они были ей совершенно неинтересны, а мысли о смерти беспрестанно лезли и лезли девушке в голову.

Глава 4

Понедельник, 8 июля 2024 года

Филипп размашистым шагом взбежал по лестнице на крыльцо шестнадцатиэтажного дома, ввел код от домофона и, поймав стоявший на первом этаже весь грязный, с разбитым зеркалом и скрипящий лифт, поднимался теперь на десятый, на котором жил с отцом. У общей двери на самом дне своего небольшого потертого рюкзачка откопал связку ключей и спрятал TWS-наушники в чехол. Лампочка, как и всегда, моргала, издавая звонкие пугающие щелчки, прямо как в фильмах ужасов. Еле попав в замочную скважину ключом, три раза провернул его и оказался в общем коридоре, заваленном соседями каким-то хламом, начиная от никем не используемых тумбочек, санками, снегокатом, даже парой велосипедов и заканчивая непонятными коробками и поломанными детскими игрушками. Подошел к двери квартиры и попытался вставить в замочную скважину ключ, но та от легкого толчка начала приоткрываться, и из квартиры до Филиппа теперь доносился истеричный громкий голос. Голос, от которого его всего передернуло.

– Опять, черт бы ее побрал… – процедил сквозь зубы Филипп и, от злости с силой распахнув дверь так, что она с громким стуком ударилась о стоявший в коридоре слева от входа шкаф, залетел в коридор и мигом стащил оба кроссовка.

А через мгновение уже стоял на залитой ярким светом кухне, за столом в которой на противоположных диванчиках-кушетках сидели двое. Его отец, сцепивший руки так, что побелели костяшки пальцев, понурый и опустивший печальный взгляд в пол. И мать. Она стояла на полусогнутых коленях, оперевшись руками об стол и как бы нависая над отцом. В глазах, наполненных безумием, метались искры, скулы дергались, а губы дрожали. Рядом с ней, на диванчике, забившись в самый угол, сидел и дрожал их с отцом домашний питомец Инди: серебристый, весом в килограмм и двести грамм, несмотря на уже исполнившиеся ему четыре года, йоркширский терьер мини. Не замечая того, что на кухне помимо них двоих теперь был и Филипп, она продолжала истерично орать на отца:

– ОН ВСЕ ЗНАЛ! ВСЕ! Ты довел его! Своими метаниями и вечными выдумками! Наши дети все ВСЕГДА понимали! Видели, что творишь с семьей. Никитка не выдержал… ИЗ-ЗА ТЕБЯ, ПОДОНКА! Ты виноват. ТЫ! ТЫ! ТЫ!

– Лена… – заметив Филиппа, попытался остановить жену отец, но она сразу же прервала его совершенно диким взвизгом.

– НЕ ПЕРЕБИВАЙ!

– Закрой. Свой. Рот, – вибрирующим от нарастающей злобы голосом процедил Филипп, сжимая кулаки.

– Сынок, ты здесь! Я так рада, я хотела… – вмиг поменявшись в лице, искренне обрадовавшись Филиппу, мать выскочила из-за стола и попыталась обнять сына.

– Не трогай меня! – выставив руку вперед, приказал Филипп.

– Лена, прошу тебя, сядь. Давай, наконец, спокойно посидим, просто поговорим…

– Я говорю с сыном, которого ты настраиваешь против меня! Так что заткнись! – метнув искры в сторону отца, выкрикнула мать.

– Если ты еще раз поднимешь голос, я за шкирку просто-напросто выволоку тебя отсюда, – продолжая держать мать на расстоянии вытянутой руки, насупившись и смотря на нее исподлобья, предупредил Филипп.

– Филипп, пожалуйста, не надо. Садись вот на мое место, я сейчас чайник поставлю. Мама пришла тебя проведать, давно тебя не видела, соскучилась.

– Я слышал, что эта тварь здесь говорила.

– ТВАРЬ? Я тварь? – вмиг взъелась мать. – Почему это я тварь, а не этот, не создавший нам крышу над головой?

– Я эту песню слышу уже скоро как год. Да и когда еще все у нас в семье отлично было, уже эти подзавывания сумасшедшие слышал…

– Ты просто маленький, еще не понимаешь!

– Все, хватит. Я пришел с работы уставший и хотел отдохнуть. Пошла вон отсюда, – чувствуя, что готов буквально взорваться, постарался сказать спокойным, хоть и полным ненависти голосом, Филипп.

– Я никуда не пойду. Пусть отец решает проблему, я ему… – усаживаясь обратно, в ультимативной форме заявила мать и, взяв на руки маленького Инди, принялась дерганными движениями его, всего сжимавшегося и все также дрожащего, нервно поглаживать.

– Ты задрала со своим бредом! И отпусти, блин, Инди, пока ты его не раздавила.

– Почему бредом…

– Так, все. Отец, она знает, что ты в случае чего станешь защищать ее. Пожалуйста, уйди в комнату или там в ванную, не знаю. Пока я разберусь с этой здесь. И прихвати Инди.

– Между прочим, поднимать руку на женщину – плохо. Мы тебя не так воспитывали, да, Георгий?.. И почему это Инди со мной плохо и его надо от меня забрать? Да, Инди, да, маленький?

Эта отвратительная склока продолжалась еще порядка десяти минут. Филипп изо всех сил старался сдерживаться и в самом деле не ударить мать. В нем буквально взрывались гнев, злость и обида на нее за истерики и конфликты дома, когда все были вместе… все были живы. За ее поведение после произошедшего, когда в день обсуждения с ритуальным агентом процессии и похорон, она вновь, как забубенная, начала наседать на отца, что он должен вернуться к ней. Затем принялась обвинять его в случившейся трагедии… Тогда Филипп стоял и не мог поверить, что она в самом деле пытается использовать произошедшее в своих целях. Не понимал – неужели ей так наплевать на Никиту? Разум подсказывал, что это нотки бурлящего безумия говорят в ней, но Филипп не мог терпеть. Ни тогда, ни теперь. Он буквально не мог видеть ее, слышать ее голос.

Наконец ему удалось выпроводить мать в коридор и запереть дверь, несмотря на все ее верещания и обвинения отца во всех грехах человеческих. Вернувшись на кухню, Филипп щелкнул чайником и буквально без сил рухнул на диванчик-кушетку, обитый искусственной, уже поистрепавшейся кожей. За ним на кухню зашел отец, сгорбившийся и все такой же печальный. Единственным существом, теперь сохранявшим счастливый вид, и радостно потявкивающее, тем самым прося поднять его на диванчик, был Инди. Филипп поднял песика и усадил рядом с собой, за что тот сразу же привалился бочком и принялся рьяно облизывать его руки.

– Филипп, зачем… ты